Она никогда в прошлом не поднималась с рассветом, главным образом из-за того, что поздно ложилась. Теперь у нее не было этого оправдания — Ланс укладывал ее спать в половине десятого и неукоснительно будил в половине восьмого следующим утром на плавание.
Один раз, зайдя в ее комнату много позже половины восьмого, он обнаружил ее все еще в кровати.
— Плохое самочувствие? — спросил он, смерив ее взглядом.
Гейл посмотрела на него как взъерошенный котенок. Кружевной вырез ночной рубашки открывал ее белоснежные плечи.
— Идите к черту! — воскликнула она с преднамеренной грубостью. — Сегодня утром я не встану так рано!
Ланс уже приготовился к купанию: он был в одних плавках, на запястье поблескивали водонепроницаемые часы. Подняв мускулистую руку, он хмуро взглянул на циферблат:
— У вас есть десять минут, чтобы переодеться. Я пришлю к вам сиделку и, если вы будете не готовы к моему возвращению, сам надену на вас купальный костюм.
И как всегда, ее охватило бессознательно пугающее ощущение, что она находится один на один с ним в мире, где он хозяин. Учащенное сердцебиение сопутствовало этому чувству.
Ланс, следивший за ней, был удостоен ненавидящего взгляда, в котором пульсировал страх. Почему он позволяет ей так себя вести? Эта избалованная девчонка привыкла только брать и ничего не давать взамен. Она считает это своим неотъемлемым правом, и ее мало заботят другие люди.
Она никогда никого не любила, кроме себя самой. Все же всякий раз при общении с нею он принимал вызов, исходящий от нее, который он почувствовал еще при их первой встрече. Это была не ее вина, что она была испорчена от рождения постоянной опекой, замедляющей формирование личности. Он по-человечески был очарован обаянием тонких черт лица, прекрасных бровей, совершенством маленького прямого носа и очаровательной мягкостью ее губ. Он видел, что печаль углубила красоту ее облика, но это была печаль, вызванная ее собственным глупым, нелогичным поведением. Он не думал, что ее характер сильно изменился после потери отца. Ведал ли он глубины ее души? Возможно, ему не следовало жениться на ней. Он был знаком с нею несколько месяцев и видел, что она не готова к браку. Мужчины его круга женились на молодых девушках из-за их привлекательности и молодости, но он был слишком умен, чтобы довольствоваться немногим.
— Десять минут, — повторил он, раздраженно нахмурившись, и вышел из комнаты.
Когда он возвратился, она старалась не смотреть в его блестящие глаза, в глубине которых всегда светился огонек насмешки, стоило Гейл поймать его взгляд. Несмотря на ненависть, она все больше подпадала под его обаяние, и ей стало интересно, какими будут его глаза в момент любви.
Проходили дни, недели, а Гейл все не стремилась начать ходить. Она боялась внешнего мира и была довольна времяпрепровождением в пределах ее собственных четырех стен. Не возникало сомнения, что она выглядит лучше благодаря Лансу, заполнившему ее дни деятельностью. Ее золотистые волосы восстановили свой шелковый блеск, глубокие синие глаза приобрели яркость и живость. Но Гейл с солнечным характером, какой она была прежде, ушла. Чаще всего она была угрюма и необщительна. Бывали дни, когда она открыто враждовала с прислугой и Лансом.
Иногда, в моменты задумчивости, она размышляла о его бесконечном терпении, и ей не хотелось его злить. Но пришел день, когда она все же вызвала его гнев. Это случилось рано утром. Ланса не было дома — он отправился в Лондон по делам о ее наследстве. Напряжение внутри Гейл нарастало постепенно, пока распорядок дня, который составил ей Ланс, не довел ее до срыва. День начался с появления сиделки, пришедшей будить Гейл в половине восьмого на занятие плаванием, и тогда Гейл стала кидать в нее книгами, журналами и всем, что попалось под руку. Она провела все утро в кровати в глубокой депрессии, беспрерывно куря, отказывалась есть и видеть кого-либо. Пол в комнате был завален грудами вещей, которыми она запускала в слуг, включая свежие фрукты, валяющиеся раздавленными около двери.
Днем она заснула тяжелым сном и была разбужена скрипом резко открывшейся двери. Ее сердце затрепетало, когда Ланс шагнул через порог и наклонился, чтобы подобрать что-то под своими ногами. Это был подарок сиделки из больницы — маленькая куколка. В мертвой тишине он огляделся вокруг, обнаружив, что стоит посреди ужасного хаоса. В комнате были разбросаны книги, журналы, рассыпаны конфеты, даже ваза с розами была опрокинута набок, поскольку Гейл в сердцах чем-то запустила в нее. Он приподнял брови, что могло означать немалую степень удивления. Но в следующий миг Гейл, увидевшая выражение его лица, поняла, что он в ярости. Дрожа, она смотрела, как он идет к ней и, прервав молчание, с пугающей вкрадчивостью говорит:
— Забавляемся? Отказываемся от еды и никого к себе не подпускаем?