Члены комиссии отчетливо понимали что все, запачканные тяжкими, непрощаемыми грехами, уже либо в мире ином, либо на его пороге. И то, лишь в том случае, если поторопились или выбрали неправильный способ самоубийства.
Как ни бились, как ни старались, причины происшедшего выявить не удалось. Последняя надежда на химиков, и та не оправдалась. Лучшие специалисты, привлеченные в помощь из Университета и НИИ Оргсинтеза, наличие психотропных, отравляющих, наркотических вещества в воздухе, воде, продуктах, категорически отрицали.
Оставалась лишь чистая метафизика. Отдельные безответственные личности распространяли слух, что, дескать странность была: в толпе женщин, ожидавших вестей под стенами, долго стоял мальчишка. Стоял, не смешиваясь с толпой, смотрел куда-то вдаль, шевелил губами, будто говорил с кем-то. А потом — повернулся и ушел.
Ни примет, ни роста. Как зовут — неизвестно. Да и был ли мальчик?
Страшно, граждане — товарищи, страшно…
… Поздним вечером следующего дня я со вкусом ел чебуреки в зале ожидания Казанского вокзала. Ныли плечи, болела голова, тело было залито по самое горло тяжелой, будто свинец, усталостью. Позади оставались старая Таганская тюрьма, Бутырка, Лефортово — как было пройти мимо?
Рядом, трое слегка выпивших мужичков, сидя на узлах и чемоданах, душевно пели бессмертное:
«Пьем за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, пьем за то, чтоб не осталось лагерей!».
Патрули и милиция старательно обходили нас по дуге большого круга.
5 декабря 1952 года
Воронеж, Проспект Революции, «красный» корпус Университета.
Двое преподавателей неспешно идут через примыкающий к университетскому зданию сквер, между запорошенными легким снежком молодыми деревцами.
— Да нет, Василий Николаевич, значение доклада Вельяминова можно скорее недооценить, чем переоценить. Более того, с полученными нами, биологами, данными предстоит всерьез разбираться и юристам, и политикам, и историкам.
— Да что же вы там такого обсуждали, что мне пришлось ждать тебя час сверх оговоренного?
— Да хорошо, что только час… И то насилу выбрался. Народ-то еще спорит.
— И у каждого, я так полагаю свое суждение.
— Да нет, как раз наоборот, последствия обсуждают. Давай, я тебе вкратце, без лишних сложностей поясню, что произошло.
— Давай.
— Тогда слушай. Во-первых, выяснилось, куда это месяц назад пропал наш корифей-агробиолог Трофим Денисович.
— И куда же?
— Как нам сегодня сообщили, Лысенко умер в Бутырской тюрьме.
— Слышал. Там вообще что-то странное было. Но за что Лысенко-то?
— По обвинению в заведомо ложном доносе. Много народа из-за этого скота пострадало. Так что, поделом.
— Ты к сути давай. Что за Вельяминов, что за доклад?!
— Вельяминов профессорствует в Ленинградской военно-медицинской академии.
— Давно?
— Как сказать. Можно считать, что с 1923 года, а можно, что недолго. Восстановили его недавно. О его научных работах я до сего дня ничего не слышал, разве что слухи о его экспедициях с покойным Бокием и его ребятами, которые по всему миру искали разную мистическую чушь. Сам знаешь, сколько биологов они задействовали себе в помощь.
А доклад он позавчера читал в Ленинградском институте усовершенствования врачей, причем посвящен он был сугубо биологическим вопросам, а именно генетике.
— Так её ж сильно не одобряют, чтоб не сказать большего.
— А что сейчас можно понять? Вчера-так, сегодня — эдак. Хорошо, политику с наукой мешать перестали.
— Так что он поведал миру, ваш Вельяминов?!
— О работах Серебровского, Тимофеева-Ресовского, Кольцова ты чего-нибудь знаешь?
— Это важно?
— Предельно. Кольцов предсказал матричный механизм репродуцирования генов и синтеза белков еще в 1928 году. А немцы в 1933, на основании его работ умудрились создать модель дезоксирибонуклеиновой кислоты в виде двойной спирали. Потом они позаимствовали у Дубинина его генетико-автоматические процессы и вуаля! — родилась популяционная генетика. Примерно теми же вопросами занимался Холдейн в Великобритании, Райт в США и Малеко во Франции.
У нас наиболее интересные результаты получил Вавилов. Что с ним произошло, знаешь. Так вот, дело в том, что он пришел к выводам, тождественным тем, что сделами немцы.
Применив белковый электрофорез для изучения полиморфизма популяций, он пришел к концепции нейтральной эволюции, понятиям гаплотипа и гаплогруппы.
— Как эволюция может быть нейтральной?!
— А так! По Вавилову, речь идет, главным образом о том, что подавляющее большинство мутаций на молекулярном уровне нейтральны по отношении к процессу естественного отбора.
— И что это означает?
— Что главный механизм эволюции — не отбор по Дарвину и не воспитание по Лысенко, а появление случайных мутантных аллелей, которые либо нейтральны, либо почти нейтральны.
— А почему я о ней ничего не слышал?