Макар бросает на нас странный взгляд и больше не отвлекается от дороги, хотя мы уже не едем и даже не тянемся, мы стоим в пробке без конца и начала.
— Опаздываем, — волнуется Егор.
— Похоже, — соглашается Макар.
— Перезвонить ему? Сказать? — спрашивает мальчик и тут же отвечает сам себе: — А он терпеть не может не пунктуальности.
Меня подначивает сделать все, чтобы мой благоверный вышел из себя и даже если пробка рассосется, опоздать назло. Но эта встреча мне нужней, так что быстро нахожу выход и даже тихо радуюсь, что автоматом решен вопрос с присутствием Макара.
— Мы выйдем здесь.
— Как? — удивляется мальчишка. — Пешком мы только к вечеру дойдем!
— Макар, притормози где-нибудь у обочины?
Машина кое-как вклинивается в правый крайний и останавливается.
— Ты что? И дальше мы куда? — пыхтит Егор, когда я приглашаю на выход.
— А дальше, — заглядываю в салон и шепчу доверительно. — А дальше… на метро!
Вы никогда не видели ежиков в шоке?
Незабываемое зрелище: глаза как два бильярдных шарика, нос вздернутый, уши почему-то торчком вместе с прической, а рот изображает все фигуры с линейки эллипса поочередно.
— Подтолкнуть? — участливо интересуется Макар, и этой фразой вынуждает мальчика, покряхтывая и постанывая, выйти из машины.
— Брр, — ощетинивается, — дождь начинается!
— Я вижу, — раскрываю над ним зонтик.
— Да что я, как девчонка, под цветастым зонтиком пойду?
Я уже посматриваю в салон на Макара с мыслью: а не оставить ли Егора в тепле и сухости, но он улавливает мой взгляд и быстренько выхватывает зонтик.
— Я понесу!
— Вот это по-мужски, — одобрительно замечаю.
— Злата! — окрикивает Макар, когда миниконфликт улажен, и мы настроены на прогулку к метро.
И мне немного неуютно под понимающим взглядом: да, бросила его, да, не хочу, чтобы он был со мной в эту минуту. Считаю лишним показываться с ним на глазах у Яра. По крайней мере, пока.
— Я буду ждать у бизнес-центра, — отводит взгляд, — подвезу вас домой.
— Спасибо, — на это я согласна: хватит с моего темноволосого ежика культурного шока в одну сторону.
— Идем? — торопит ежик.
И мы, уворачиваясь от спешащих ботинок, каблуков, острых зонтов и пустых взглядов, идем к метро. Всего-то десять минут, я даже рада прогулке после продолжительного лежания на больничной койке. И ночь была бессонной, кажется, сейчас только и оживаю, прохлада на лице, прохлада в сердце. Главное — подобрать комфортную для себя температуру. А мне комфортно.
Пока стою в очереди за жетончиками, Егор посматривает на терминалы, потом как опытный бросает свой жетон и счастливо мне улыбается по ту сторону. Едва заметно киваю, мол, умничка моя, и мы в прекрасном настроении спускаемся на платформу. Отодвигаю мальчика подальше от белой полосы, пытаюсь ухватить за руку — вырывается, взрослый! — кладу ладонь ему на плечо и то спасаю от несущихся-выходящих, то подталкиваю внутрь под натиском жаждущих войти. Подпихиваю к окошку у противоположной двери, и пока он рассматривает мир с позиции рельсов, перевожу дыхание. Признаться, для меня метро — тоже стресс, но это самый быстрый и доступный транспорт в мегаполисе, приходится терпеть и запахи чужого пота, и чьи-то ловкие или невольные прикосновения, и отзвуки клаустрофобии.
Егор ведет себя спокойно, глаза, правда, все еще как блюдца, но расширяются еще больше, когда от краевидов города переключается на пассажиров. Я в подростковом периоде жутко комплексовала, если на меня засматривались ребята: казалось, смотрят на прыщи, а потом услышала фразу, что на некрасивое смотреть неприятно, и успокоилась. А зря, выходит. Егор, к примеру, уже две остановки не отрывает взгляда от потертой бомжихи, и вряд ли он находит ее привлекательной.
На остановке с центральной улицей города нас практически вдавливают в окно, и мальчик крутится и так и эдак, но за спинами мрачных мужчин не рассмотреть ту, что заинтересовала.
— Я ща, — протискивается сквозь толпу и возвращается через одну остановку, когда я вся на нервах, что его потеряла. Но вслух изображаю беспечность:
— Куда ходил? Что видел?
— Так, — прячет взгляд, — общался.
Меня пронзает нехорошая догадка, принюхиваюсь — запах тот же, без примесей болезни и перегара. А, может, зря я думаю все самое худшее? Что общего у мальчика- миллионера и нищенки? Готовимся на выход, нам на следующей и вдруг… я замечаю, как по ту сторону, за закрытой дверью, стоит бомжиха, ехавшая в вагоне, и от Егора не отводит взгляда. В нем столько боли, недоверия и столько тьмы, дрожащей от искусственного света, что в приступе внезапной паники я обнимаю мальчика за плечи. И взгляд бомжихи переходит на меня.
Пусть я. Пусть мне достанется кусочек тьмы, не мальчику…
Но вижу слезы, утираемые новенькими купюрами, улыбку вижу и надежду…
Вагон поехал дальше, а надежда — там, на станции, нас провожает.
— Ты скоро разоришься, — целую темную макушку, — маленький Рокфеллер.
— Мои счета лежат нетронутыми в банке, — пожимает плечами.