Единственная, кто всегда неизменно в прекрасном расположении духа и всегда всё успевает — Женя. Мать её тайно ненавидит, а на самом деле, Павлу повезло с женой. Красавица, умница, замечательная хозяйка, светская дама. Женя всегда и везде чувствует себя в своей тарелке, всегда находит тему для разговора даже с грубошерстным Лазарем или медленно соображающей Маланьей, а уж когда попадается настоящий собеседник вроде Николая или Емельяна — здесь в пикировке Жене нет равных. Иосиф всегда сажает её возле себя, что вызывает некоторую надутость у Маруси.
— Почему ты это позволяешь? — однажды упрекнула она Надежду. — Это место должно быть переменным: каждый раз должен сидеть кто-то другой из семьи, а не одна Женя.
— Иосиф решает сам с кем он хочет сидеть. — пожала плечами она.
Сама вечно сидела в сторонке, кутаясь в шаль, молчаливая и словно посторонняя на этих весёлых застольях. Она не умела так долго и подробно рассказывать о себе как Маруся, острить как Женя, развлекать детей как Иосиф. Часто рядышком пристраивался Павел; брат тоже не умел острить, петь русские и украинские песни, до которых Иосиф был большой охотник или изумительно танцевать лезгинку как Анастас. Перебрасывались ничего не значащими фразами, их близость и понимание не нуждались в подробностях. Кроме того, оба к вечеру уставали, а так как ни он, ни она не любили вина — ничто не взбадривало.
— Фрау Айхголь, пожалуйста.
Ей никогда нехватало времени.
— Фрау Айхгольц, профессор Вас ждёт.
Лошадиного вида ассистентка стояла у открытой двери.
— Да, да. Извините.
Ассистентка медленно и многозначительно закрыла за ней дверь.
В кабинете задёрнуты кремовые шторы. Доктор сидит спиной к окну за огромным резным столом.
— Пожалуйста в это кресло.
Удобное мягкое кресло.
— Спасибо, Габриэла.
Ассистентка вышла в боковую дверь.
Доктор — очень картинный, с прямым пробором в напомаженных волосах, с нафабренными черными усами, худой, чем-то напомнил Ферстера, лечившего Владимира Ильича.
Молчание. Они разглядывают друг-друга, она — мельком, он — откровенно. Молчание затянулось. Наконец, доктор кашлянув и спрашивает:
— Вы фрау Айхгольц?
— Да.
Многозначительно: «Я прочитал мнение доктора Стары».
Она пожала плечами.
— Мы будем работать. Это будут сеансы гипноза.
— А каким-то иным способом Вы не можете мне помочь?
— Не беспокойтесь. Под гипнозом человек остаётся самим собой, никакого насилия над психикой, только релаксация, и в то же время, поиск, так сказать, занозы. Доверьтесь мне. Я — друг. Вы будете вспоминать свою жизнь, просто вспоминать. Почти то же самое, что происходит с Вами сейчас постоянно, почти. У Вас проблемы с наркотиками?
— Нет. Я просто принимаю кофеин. Он помогает при головных болях.
— О чём Вы думали, ожидая приёма? Вы помните?
— Конечно. О том, что мне всегда нехватало времени.
— Но ведь Вы человек очень организованный. Значит, Вам нехватало времени на себя?
— Можно сказать и так.
Ей вдруг стало очень грустно и жалко себя. Вечная тревога, что закончилось варенье.
— Вы любите варенье?
— Мой муж любит варенье.
И Вы всё время варите варенье?
— Нет… я редко варю… это Каролина варит.
Когда работала в Секретариате прибегала домой в четыре, а если нужно было расшифровывать секретные документы, что поручалось только ей, то и позже. Проверяла уроки у Васи, обсуждала домашние дела с Каролиной Васильевной, Муравьёвым и поварихой — милейшей Елизаветой Леонидовной. Это были хорошие минуты, потому что всех этих людей нашла она, дорожила ими и жила с ними в полном согласии. Елизавета Леонидовна жила в постоянном страхе, что вот-вот закончатся запасы варенья, которое так любит Иосиф Виссарионович, поэтому шкафы на кухнях в Кремле и в Зубалово были набиты банками с разнообразнейшими сортами варений.
Если не было гостей к ужину, Иосиф диктовал допоздна статьи, доклады, письма. Но гости бывают почти каждый вечер. Приходят по соседству Молотовы, Ворошиловы, Бухарины, Орджоникидзе, забегает Ирина Гогуа. Теперь, когда учится в Академии, стало ещё трудней: нужно готовиться к семинарам, чертить курсовые проекты, конспектировать учебники и прорабатывать бесконечные статьи в «Правде».