Но после его смерти Марта должна была все вокруг перевернуть, чтобы найти свою дочь, — может, именно поэтому она и оказалась здесь? И Марта вошла в жизнь Лидии единственно для того, чтобы приблизиться к Обри, а потом и к Элспет? Тогда получается, что она просто использовала Лидию? Джозефина вспомнила, какая боль отразилась в глазах Марты прошлым вечером, когда та сочла, что не играет особой роли в жизни своей любовницы. Джозефине казалось, что боль эта была неподдельной; но, возможно, на Марту нахлынули чувства, которых она вовсе не ожидала, чувства, которые все усложнили, если цель ее заключалась лишь в том, чтобы дождаться удачного момента — открыться Обри и войти в жизнь своей дочери. Джозефина вдруг подумала о том, что Марта чуть было не встретилась с Элспет на вокзале: не поэтому ли Марта поспешила уйти, что хотела увидеться с ней в более подходящей обстановке?
Джозефина так увлеклась развитием сочиняемого ею сюжета, что не сразу обнаружила в нем явный дефект. Какая все это нелепость — если бы Марта была матерью Элспет, она бы вела себя сейчас совсем по-другому. С вечера пятницы Джозефина видела Марту предостаточно, чтобы понять, скорбела ли она по утерянной дочери, ведь такого не скроешь. Но никаких признаков тяжкого горя в поведении Марты не наблюдалось. Она притворялась? Но зачем? После смерти Элспет у Марты не было никакого смысла хранить тайну.
И все же чем-то Марта беспокоила Джозефину. Может быть, она попросту сочинила прошлое Марты, но отголоски первого романа Винтнера в ее рукописи — это факт, так же как и ее странное поведение, и их последний телефонный разговор. Все это надо прояснить, для чего есть только один способ.
Она взяла со стола перчатки и сняла с крючка пальто, а потом, сама не зная почему, вернулась за цветком. Проходя по мощенному булыжником дворику к Сент-Мартинс-лейн, Джозефина вдруг с внезапной ясностью ощутила: сейчас в опасности не Лидия.
Пятиминутная дорога до Скотланд-Ярда показалась Пенроузу одной из самых долгих в его жизни, и, оказавшись наконец на месте, он вздохнул с облегчением. Пока инспектор шел подлинным коридорам полицейской штаб-квартиры, он пытался спланировать предстоящие несколько часов расследования. Главным теперь было изучить прошлое Винтнера и разыскать его сына, рассказать последние новости Биллу и поговорить с Лидией. После этого следовало собрать всю команду и обсудить убийства со всех возможных позиций, сделать обзор проведенной работы и изучить отчеты экспертов. Пенроуз любил такие собрания: они давали ему возможность проверить собственные версии и выслушать мнения других детективов, а также выработать оптимальный путь расследования, который в процессе обмена суждениями мог возникнуть совсем неожиданно.
Он нашел Фоллоуфилда изучающим карту Лондона. Одновременно сержант что-то рассказывал Седдону, который внимал каждому его слову, и уже не в первый раз Пенроуз благословил небо за своего толкового помощника. Фоллоуфилд умел обращаться с подчиненными ему людьми совершенно по-дружески, но при этом никогда не теряя авторитета.
Как только он увидел Пенроуза, то поднялся и двинулся между десятками столов и зеленых шкафов с картотеками ему навстречу. Сержант был явно возбужден.
— Как раз вовремя, сэр! Мы только что получили очень важную информацию. Констебль Седдон все-таки дозвонился по тому номеру телефона, что мы нашли в письменном столе Обри, — тому телефону на юге, по которому никто не отвечал.
— И что же?
— Это номер телефона одной домовладелицы в Брайтоне, сэр, — с молчаливого дозволения Фоллоуфилда начал объяснять Седдон. — У нее два дома на съем, и она сдает их актерам на гастролях. Бернард Обри связался с ней недавно с просьбой подтвердить имена ее постояльцев, которые пару лет назад у нее останавливались, когда играли в Брайтоне «Сенную лихорадку».[26]
Он послал ей программку и попросил посмотреть на нее и сказать, не узнает ли она кого-нибудь из актеров, и домовладелица узнала. Она позвонила Обри в субботу вечером и сказала об этом.Седдон на секунду запнулся, и его сразу же поторопил Пенроуз.
— И кто же это был?
— Рейф Суинберн, сэр. Она узнала его фотографию на программке, посланной Обри, но его имя ее смутило. Видите ли, когда он играл в «Сенной лихорадке», то не значился Рейфом Суинберном. Он значился Рейфом Винтнером.
— Рейф Суинберн?! Вы хотите сказать: только что сынок Винтнера улизнул у нас из-под носа?! — Пенроуз был в ярости на самого себя. — И сумка, которую он собирал у меня на глазах, вовсе не предназначалась для очередного ночного приключения! — Какой же наглости нужно было набраться Суинберну, чтобы, зная, чем он рискует, отвечать на его вопросы с таким небрежным самодовольством. Но ведь точно с такой же дерзостью были совершены и оба убийства. — Каким, однако, я оказался идиотом!
— Сэр, но вы ведь тогда не знали, кого именно мы ищем, — сказал Фоллоуфилд, но его логичное объяснение рассердило Пенроуза еще больше.