Во-первых, потому, что Захар — это сосуд, до краёв наполненный горем, и это горе в любую секунду грозило выплеснуться и затопить Маргариту. И тогда она размокнет, как промокашка, — в одну долю секунды, и толку от нее никакого не будет. А она изо всех сил не позволяла себе киснуть.
Киснуть не время: сначала крестовый поход, потом уже дамские слабости!
А во-вторых, Захар поднял со дна ее души какую-то муть, все то, что она так старательно утрясала и убаюкивала последние несколько лет — мелкие песчинки женского идеализма, розовые раковины романтических мечтаний, отполированные житейскими бурями обломки любви на всю жизнь… «Если любовь не сшибла тебя в молодости, — говорила мать им с сестрой, — ты уже вряд ли попадешь под ее колеса. После тридцати женщины становятся слишком осмотрительны для любви». А ей уже тридцать! Вернее, почти тридцать один: до дня рождения осталось несколько дней.
В общем, с Захаром лучше не иметь дела. В его присутствии неожиданно вспоминаешь, что ты — женщина, у тебя есть женские инстинкты, кокетство и много чего еще. Не стоит с ним шутить. Он принадлежит Ал иске, он — священная корова, на него наложено табу и тридцать три заклятья.
К счастью, квартира была пуста. Хорошо, что Маргарита вчера не забыла выяснить, в каком месте предбанника находится выключатель, так что ей не пришлось окунаться в темноту. Кроме того, она сразу замкнула за собой дверь. Впрочем, может, и зря. Тот неведомый воздыхатель, который набросился на нее вчера, ничего об Алисе не знает — значит, ни в чем не виноват. С ним можно было бы поговорить. Впрочем, во второй раз он вряд ли совершит ту же ошибку.
В гостиной на диване Маргарита обнаружила взъерошенный плед и смятую подушку с мокрыми пятнами на наволочке. Она смотрела на это горестное ложе Захара со священным ужасом. Здесь плакал мужчина. А у нее нет никого, кто стал бы плакать, если бы с ней что-нибудь случилось, — мама и сестра не в счет.
Вздохнув, она притащила из кухни табуретку и полезла на антресоли. Ни одной пылинки не свалилось ей на голову, значит, там уже кто-то шарил. Стали бы мужчины проверять набитые бумагой женские сапоги? Кто их знает…
Четыре, пять, шесть коробок. И в каждой — модная пара обуви. Ничего удивительного: имея в заначке дядю Гуха, можно разом потратить всю зарплату на шмотки. Ни в первой, ни во второй коробках она ничего не нашла. Зато в третьей по счету паре бумага показалась ей слишком плотной, как будто в нее что-то завернули. Волнуясь, Маргарита распатронила этот твёрдый куль, и из него выпала внушительная пачка долларов, перетянутая аптечной резинкой, а еще сложенный в два раза листок бумаги.
Она была права. Права! Алиса не изменила своим детским привычкам. Что здесь, интересно, написано? Она расправила листок и нахмурилась: почерк был незнакомый, но текст написан по-английски. Она знала достаточно, чтобы понять смысл письма — а это было короткое послание без подписи. Первые же строки убеждали в том, что это письмо — от дяди.
Р.S.
Прочитав письмо до конца, Маргарита так расстроилась, что едва не села мимо стула — все никак не могла отвести от листка глаз. Итак, Гух ее обманул? Обманул с помощью своего адвоката. Выходит, Алиса вовсе не сбегала от злого дяди в Россию, он сам направил ее сюда с какой-то миссией. Тайной миссией, раз скрывает это даже от тех людей, которых нанимает искать племянницу. Интересно, он скармливал эту чушь об их ссоре и ее возвращении в Москву всем, кому платил за работу? И международному агентству, и частному сыщику, и милиции?
Из письма выходит, что Гух задумал какую-то аферу. Если учесть, что сам он владеет косметическим концерном и здесь ему необходим был свой человек именно в косметической компании, можно сделать вывод, что афера касается косметики.
Алиса была вовсе не беглянкой, а его агентом в Москве, его шпионкой, его глазами и руками.