Я родилась в семье фрейдистов, в культуре, где было принято считать, что сознание первично, а материя вторична. Моя мать работала консультантом, а отец – психиатром, и они оба верили, что я могу и должна контролировать чувства с помощью интеллекта. Об эмоциях в доме никто не говорил, а если и упоминал, то лишь в одном контексте – как ими овладеть или «исправить».
Самые ясные воспоминания начинаются где-то с четвертого класса, когда я впервые испытала неуверенность. Мама постоянно твердила, какая я умная и красивая, но лично я считала иначе: мне казалось, что я глупая и неказистая. Глядя в зеркало, я замечала лишь недостатки. На самом деле меня никогда не дразнили, и я дружила с крутыми ребятами, но почему-то всегда чувствовала себя замкнутой и неуверенной. Только повзрослев я поняла, что в те времена столкнулась с тревогой и стыдом.
В средней школе я добилась успехов в учебе – с каждой похвалой и высокой оценкой уверенность только крепла. Во мне зародилась вера, что если я буду упорно трудиться, то достигну еще больших высот и получу признание. Каждая удача, каждое поощрение помогали мне избавиться от чувства незащищенности.
Примерно в то же время – это был класс седьмой – учитель английского языка задал нам почитать Фрейда, и с тех пор я стала одержима психоанализом. Должно быть, мое новое хобби поспособствовало тому, что я наконец научилась управлять ситуацией и стала лучше понимать себя. В старших классах мое увлечение лишь возрастало – настолько, что друзья умоляли меня не оценивать каждый их шаг. Услышав их, я прекратила предоставлять бесплатную – хотя и нежелательную – психологическую помощь и вместо этого плотно занялась чтением на эту тему.
К тому времени я уже окончательно поняла, что хочу стать врачом, как и отец. Поскольку я любила и хорошо разбиралась в науке, а мое решение вызывало огромное одобрение со стороны других, вплоть до младших курсов колледжа я даже не сомневалась в правильности своего выбора – до тех пор, пока не задумалась, как на самом деле выглядит повседневная жизнь врача.
В колледже я записалась на курс «современного психоанализа», но уже в самом начале обучения меня постигла печаль: фактически это был антифрейдистский предмет о феминизме. Первую половину семестра я добросовестно посещала все семинары: я против десяти радикально настроенных феминистов. Убежденная в своей правоте, я горячо доказывала гениальность Фрейда и обоснованность его теорий. Где-то занятий через пять до меня вдруг дошло, что мои аргументы никто не воспринимает. Более того, сокурсники привели несколько весомых контраргументов и исследований, которые показались мне довольно убедительными. Тогда мне пришла в голову мысль: возможно, если я не буду так активно отстаивать свою точку зрения, я даже смогу чему-то научиться.
К концу курса я уже усомнилась во всех своих убеждениях, включая ценности и взгляды родителей, общества и культуры в целом, и впервые задумалась, почему вообще выбрала профессию врача. Как бы мне ни было стыдно в этом признаться, я осознала, что фантазии о работе медика имели отношение к достижению определенного образа жизни и никак не касались желания лечить физические заболевания. Представив работу с тяжело больными людьми, а также необходимость сообщать близким страшный диагноз, я поняла, что такая перспектива не для меня и вызывает тревогу. Меня пугала настолько серьезная ответственность. Более того, я ужасно не хотела ежедневно сталкиваться с такими тяжелыми событиями, как потеря и смерть – темы, которых в моей семье всегда избегали.
Перспектива отказа от медицинского профиля меня слишком пугала – мне требовался немедленный план, иначе я бы сбилась с пути и снова потеряла контроль над собой. С самого детства я руководствовалась желанием свести к минимуму уровень тревожности. Я принимала решения – большие и маленькие, – стремясь разработать долгосрочный и счастливый план жизни. В глубине души у меня таилось множество страхов, от которых, как мне казалось, я могла бы избавиться, если бы просто не сворачивала с пути, ведущего к успешной карьере и поиску хорошего мужа. Поэтому… я решила стать стоматологом.
На тот момент защитные механизмы хорошо справлялись, поэтому у меня отсутствовали симптомы тревоги или депрессии. Но при этом я не осознавала и не испытывала глубинных эмоций.