6
Сам остров Юра мало изменился с тех пор, как его посетил Одиссей. В общем, симпатичное место. Особенно приятно, что циклопы уже повымерли, не встретимся.
Другое меня огорчало. Не похоже, что в таких диких краях проживают настоящие миллионеры…
И все же я еще надеялся увидеть огромную виллу, вроде дворца, со всеми удобствами.
Мы уже высоко забрались, примерно на тридцатый этаж без лифта. Обошли гигантский пробковый дуб, под которым паслась небольшая — кофейная, с молочными пятнами — корова.
— Вот мы и дома! — объявил дед Паппус.
И тут я увидел жалкий полукруглый домишко в два окна, прилепленный прямо к скале.
Руки мои ослабли, разжались сами собой. Железная болванка звонко цокнула по камню, подпрыгнула, прокатилась меж кустов и засвистела вниз с обрыва, булькнув под конец.
— Эх, Эци Кеци, дюже ловок! — крякнул дед, открывая дверь, — Заходи, устраивайся, а я спущусь за остальным грузом да поищу на дне шестерню…
Внутри было прохладно и сумеречно. Разглядев скромное жилище, я удивился, насколько оно велико. Единственная комнатка через арочный проход соединялась с громадной пещерой, стены которой терялись во мраке.
Да, все это меня здорово подкосило.
Еще утром был в Москве с родителями в благоустроенной квартире. И вот — нате вам! — какая-то циклопская берлога посреди моря. Ни компьютера, ни телевизора, ни холодильника…
Хорошо, есть лампочка под потолком. Я тут же пощелкал выключателем, но без толку…
Ну и каникулы мне устроили! Хуже любого злодейского похищения! Там хоть можно надеяться, что быстренько выкупят. А в моем случае — полная безнадега. Сиди до конца лета впотьмах среди черно-белых коз…
Теперь я отлично понимал, что испытывал Робинзон Крузо, очутившись за тридевять земель от родины на необитаемом острове.
7
Такие горькие мысли одолели меня. Даже не заметил, как вернулся мокрый дед Паппус со своими глупыми ящиками.
— Увы и ах! Сколько ни нырял, а шестеренку для электромотора не отыскал. Наверное, рак-отшельник уволок или бесстыдница-каракатица, — вздохнул он, вроде бы извиняясь, — Придется, любезный, посидеть пару дней без света…
Зорко на меня глянув, покачал головой:
— Неужто, Эци Кеци, все здесь так скверно?
— Хуже не бывает, — буркнул я, — Вообще без электричества жить не могу. Сразу аллергия — насморк, куриная слепота и свинка …
Дед Паппус сильно всполошился:
— Прости, но твои родители о таких напастях не предупреждали! Сейчас же отправлюсь к Пресвятой Владычице за новой шестеренкой. Да вот еще беда! — звонко хлопнул себя по лбу, — Сегодня двадцать третье июня — греческий праздник середины лета. Это такой день, совсем необычный! Всякое случается, особенно на острове Юра ближе к ночи. Нельзя тут одному оставаться…
Но я заупрямился изо всех сил. Не могу сказать, что очень часто, но время от времени со мной такое происходит. Обижаюсь на весь мир, и начинаю делать все наперекор да назло — без всякого смысла.
То есть, по словам родителей, сильно кобенюсь. Слово, конечно, не из приятных. «Кобень» — просто-напросто твердолобый человек. Или вредный крюк в стене, за который, проходя мимо, легче легкого зацепиться.
Как дед Паппус ни уговаривал отправиться вместе за шестеренкой, как ни пугал разными древними мифами, — все напрасно.
— Ну, раз ты такой кремень — оставайся, — сказал он, притомившись, — Одно запомни: если будет невмоготу, воспользуйся сиреной. Она такая сильная, далеко слыхать. Сразу кто-нибудь приплывет с соседних островов, хотя бы с Псафуры, где стоит маяк…
— А где же сама сирена? — спросил я на всякий случай.
Дед указал на мешок под стеной.
— Посыплешь зерна у входа в пещеру — не менее пяти горстей — она и прилетит, не задержится…
С этими словами повернулся и заспешил по тропинке к морю.
Хотелось побежать следом, но я удержался.
8
Посидел под пробковым дубом, поковырял кору. Наверное, пробка успокаивает, потому что кобенистость живо улетучилась.