– Да откуда ты знаешь: правильно или неправильно?! – я не выдержала напряжения. – Прилетел сюда и читаешь всем лекции о важности диалога. Хиппи пацифистский! Святой нашёлся! С твоими взглядами только в монахи идти! – я незаметно для себя перешла на крик. – Протри глаза: здесь тебе не Патрия! Здесь могут ворваться в дом террористы, чужая армия, преступники… И будут у тебя на глазах убивать твоих близких, резать твоих детей и насиловать жён! А ты что? Будешь вот так равнодушно стоять и рассуждать о нормальности смерти?.. Здесь нужно делать выбор! Выбор, который может тебе не понравиться, но ты в то же время понимаешь, что иного пути нет! Нужно брать оружие, Велфарий, и убивать! Убивать всех врагов до единого… И неважно: жаждет ли противник твоей крови, мать его! Ты должен его уничтожить! Иначе завтра убьют твоё государство вместе с тобой, Велфарий! И поэтому мой муж, этот сукин сын, который не вернулся домой – герой! И не может быть иначе! – и здесь я громко разрыдалась.
Мой спутник нервно и часто моргал глазами, отведя взгляд в сторону, но внимательно слушал каждое моё слово. Затем он молча отошёл и присел на подсвеченную утренним солнцем и вымытую ночным туманом траву. Он сорвал травинку и начал ею вертеть, положа руки на колени и наблюдая за тем, как счастливая семья играла вдалеке.
Когда первые приступы ярости утихли, мне стало откровенно жалко патрийца. «Зря я так с ним…» Он прилетел из общества с иной системой координат и попросту оказался чрезмерно отфильтрованным для нас. Его разуму непонятны наши действия и причины, их породившие; его душе непонятны наши противоречивые ценности; его глазам больно видеть зашкаливающее насилие, разрушающее нас…
Я подошла к Велфарию и присела рядом. А он вдруг тихо заговорил:
– Мне многое в вас непонятно и я даже пару раз имел неосторожность выступить в качестве критика землян, но я никогда не выступал против вашего уклада жизни, основ государственности, власти, патриотизма… Да, я – чужой здесь, потому что меня воспитал другой мир. Но, Диана, пойми меня правильно: патриотизм, присущий моему народу и мне в частности, не предполагает агрессии, насилия и бессмысленных войн. Конечно, я вам не судья и не помощник: не знаю, что там затеял мой отец, но как только я выполню свою миссию – немедленно покину планету.
– Если бы ты потерял близкого…
– Я потерял близкого человека, Диана! – перебил он меня, старательно сдерживая свои эмоции. – Когда мне было восемнадцать лет, моя мама улетела на другую планету и больше не возвращалась. Отец, раздираемый муками, терпеливо всё хранил в себе, несмотря на мои просьбы повидаться с ней. Однажды, незадолго до того, как папа исчез, я устроил очередную истерику. И тогда он, наконец, заговорил… Он ответил, что мамы – нет! Её зверски убили… На невероятно красивой планете, которая когда-то откроет во мне другую сущность и заставит посмотреть на мир совсем иначе, – Велфарий с силой отшвырнул травинку из рук в сторону. – А если тебе интересно, каким образом она погибла… – он повернул голову в мою сторону с влажными глазами, при этом сохраняя максимальную выдержку. – Её с диким смехом застрелил вооружённый офицер, когда она вместе с остальными женщинами и детьми упала на колени, умоляя его не трогать их!..
Меня сопровождали два абсидеума. Один из них, остановившись передо мной, вежливо открыл двери в широкий овальный зал, посередине которого располагались столы, создавая собой три кольца. В центре находилась трибуна со стаканом воды. Она была тёмно-коричневого цвета, как и вся деревянная отделка этого зала. Столы, без каких бы то ни было скатертей, но всё с теми же стаканами на них, были немного светлее. Я обратил внимание, что они находились на какой-то специальной платформе, едва различимой из-за видимых с трудом границ. Второй абсидеум зашёл вслед за мной, удостоверившись, что в уже пустом холле, ведущим в зал, никого нет.
В зале было многолюдно. За столами сидели благовидного вида люди, что-то охотно обсуждавшие между собой. Со многими из них я был знаком лично. В лоджиях заседали менее важные персоны, которые, скорее всего, принимали пассивное участие в мероприятии, в основном довольствуясь ролью наблюдателей. Как только открылись двери, и мы втроём зашли в помещение, все замолчали и внимательно стали меня рассматривать, не обращая никакого внимания на моих телохранителей. Абсидеумы остановились неподалёку от границ самого широкого кольца, а я уверенной походкой устремился к трибуне в самый центр. Стараясь ни на кого не смотреть, я живо и без лишних движений пересёк все три кольца, после чего опёрся обеими руками о края трибуны, тем самым подав символический знак о своей готовности. Неяркое освещение и полная тишина создавали эффект полного погружения в готовящееся обсуждение чрезвычайно важных вопросов.