Сорру обхватила руками его шею. Приблизилась к нему близко-близко. Совсем близко: глаза в глаза.
– Скажи мне, Тихотеп, только откровенно: что ты знаешь о жизни немху? Что знаешь о жизни других городов? Разных деревень и поселений – дальних и близких?
Она показалась ему сильной, упорной. Трясла его, точно спал он непробудным сном.
– Ты скажешь мне что-нибудь?
Тихотеп улыбнулся:
– Я люблю тебя.
– Нет! Этого уже мало! Ты сам снова пробудил во мне маленького мудреца. Отвечай: может ли жить немху хуже, чем он живет?
Он молчал.
– Собака тоже существует. И скот домашний. И звери в пустыне. Точно так же, как существуют немху: от зари до зари – в трудах и заботах, с надеждой на лучшую жизнь после смерти. Не так ли?
– Тебе лучше знать.
Она надула губы. Уронила руки на колени, опустила голову:
– Тихотеп, ты весь ушел в свои каменные изваяния.
Он расхохотался.
– Для тебя камень – это жизнь.
Тихотеп не переставал смеяться.
– Ты живешь при дворце как семер.
Он чуть не захлебнулся в смехе. Упал на ложе. Содрогаясь всем телом.
Она все больше и больше злилась:
– Оглянись вокруг: сколько нищеты! Сколько горя!
Ваятель слушал ее, продолжая смеяться.
– И самая несчастная из всех – я!
В одно мгновение Тихотеп поднялся, осторожно обнял ее. Как истинный художник, он оценил Сорру.
– Любимая, – сказал он, – если бы не ее величество Нафтита, я бы сказал, что из всех женшин мира ты – самая истая женщина.
– Ты говоришь слишком по-ученому. Я не очень хорошо понимаю тебя.
– И не тщись понимать! Я сам не всегда разумею собственные речи. Я хочу сказать, что неожиданными поворотами мыслей, настроения ты являешь саму женственность.
– Являю? – удивилась Сорру.
– Женщину со всеми достоинствами и недостатками.
«…Тихотеп грамотен, умен, сведущ во многих делах. Недаром приблизил его Джехутимес, который, говорят, великий ваятель. Он в нашей лавке – всегда на почетном месте. Его уважают. Тихотеп – его близкий друг. И почему-то удручен…»
– Ты любишь Нафтиту?
Ваятель всплеснул руками:
– Что ты мелешь?
– Ты же сам сказал.
– Что я сказал?
– Что Нафтита дороже, чем я. Поэтому ты в плохом настроении.
Тихотеп сказал:
– Чтобы твои собственные кривотолки не сбили тебя, я кое-что объясню. Представь себе, что человек садится в ладью, чтобы переплыть Хапи в том месте, где особенно много крокодилов. Садится в ладью и – о ужас! – обнаруживает сильнейшую течь. Борта рассохлись, смола отстала, и вода бежит, словно по оросительному каналу в месяц месоре. А на том берегу – прекраснейшая из женщин. Возлюбленная его. Преданнейшая ему. И он хотел бы взять ее в жены. Но ладье не доплыть до берега. Она неумолимо идет ко дну. И прожорливые пасти крокодилов тянутся к нему. – Тихотеп замолчал. А потом спросил: – Что ты на это скажешь?
Вдруг она сделалась ни жива ни мертва. Сорру живо представила себе несчастную женщину, которая ждет возлюбленного. О бедная, бедная женщина на том берегу Хапи! Неужели она явится свидетельницей его погибели?.. Сорру прикрыла лицо руками. Ей почудились вопли – душераздирающие, громогласные: живой плач женщины, теряющей любимого… Когда он, применив небольшое усилие, отнял руки от лица ее, по щекам Сорру катились крупные слезы, как дождинки в Саи или на острове Иси.
– Ты плачешь, Сорру?
Она, всхлипывая, кивнула.
– Не расстраивайся, прошу тебя.
– Мне жаль ее.
– А его?
Сорру не ответила. Наивность ее была беспредельна и натуральна. Душа ее чиста, как только что изготовленный и высушенный папирус: пиши на ней любые письмена! Тихотеп попытался смягчить впечатление, произведенное на молодую женщину неприхотливым рассказом.
– Сорру, я имел в виду наш Кеми, когда говорил о ладье. В образе плывущего на ладье представил себя…
– А та, которая на берегу?
– Это – ты.
При этих словах она разрыдалась. Ему стоило больших усилий слегка успокоить ее. Помогло простейшее и испытаннейшее средство: долгий, горячий поцелуй. После этого он смог продолжить свой рассказ:
– Если с Кеми случится худшее, разве избегнем ее судьбы и мы? И что значат все песни любви по сравнению с этой катастрофой? Я это вдруг ощутил вчера. Когда узнал о грозящей опасности.
– Любовь ни с чем нельзя сравнивать. Она выше бога.
– Не богохульствуй!
– А я говорю – выше, – упрямо повторила Сорру.
– Для вас, азиатов, все равно – что бог, что любовь!
– Нет, не все равно, Тихотеп: любовь превыше всего! А вы здесь, в Кеми, слишком начитались старинных книг и слишком завозились со своими письменами. Между тем лучшие письмена – письмена любви!
Она произнесла эти слова с глубокой верою в них, со всей страстью и горячностью.
– Вы слишком расчетливы, – продолжала она, – ваши познания заслоняют от вас самые благороднейшие чувства. Не далее как сегодня утром два господина поспорили в лавке. Дошло до оскорблений. Но не до драки! Они расселись по разным углам и принялись строчить жалобы судье. Да разве так поступают мужчины!
– А как же, Сорру?
– Они решают спор в рукопашной схватке.