И была надежда: ох, позвонят. Избирательно уважат. Ведь памятует, должно быть, Муратов, не первый год в печати, что именно я принимал знамя отечественной фельетонистики из помертвелых рук уже вконец затравленного Леонида Израилевича Лиходеева, уже добитого заключительной смрадной статьей "Творческий почерк Чистоплюева". Может, уважат звонком, зная о всесжигающей любви ко мне Агитпропа ЦК КПСС, о лишении меня права на много лет работы в советской печати с формулировкой "ЗА НЕУПРАВЛЯЕМОСТЬ". Может, выйдет на связь, памятуя о первой еще попытке моего убийства, когда с муровской охраной ходил я в редакцию, да только в тот раз не убили, удовлетворившись убийством моего подзащитного. Может, окажет "Новая" уважение секундным звонком как все-таки выжившему после второго покушения, как бессчетному лауреату премий за лучший фельетон года и держателю дурацкого "золотого пера" Союза журналистов? Может, примет во внимание, что в самые-то мрачные годы, единственный за всю историю Союза советских писателей, невзирая на нелюбовь ко мне партии и лично т.т. Шолохова, Леонова и Кочетова, без единой книжной публикации — был принят тревожащий "Новую" письмом А. Моралевич, принят единогласно в Союз писателей как фельетонист, стилист, афорист и неологист?
Дудки. Прошел квартал, но звонка не последовало.
И из чистого уже гражданского любопытства второе письмо послал я в "Новую", газету честную, возвышенную, горделивую. Заказное письмо. С уведомлением о вручении. С пометкой "Лично".Со словами насчет распространенного мнения о джентльменстве главреда Д. Муратова — но как же так в нашем случае? Может, все же отзвонят мне пять слов?
Гробовая тишина. До звонка не унизились.
И в научно-исследовательском уже настроении я отправил другой новосочиненный фельетон шеф-редактору "Литературной газеты" Полякову. Ну, отринут, может быть, сочинение, но уж позвонят. Ведь должны помнить по сотрудничеству в "12 стульях". Ведь писатели мы. И это самое, как его — корпоративная сплотка…
С той поры отважницы женского пола, что еще осмеливаются беременеть в современной России — успели зачать, доносить и родить, но звонка ко мне не последовало.
А поскольку Бог любит троицу — последний пробный камень запустил я, исследуя вопрос о всероссийских молчанках. Когда всеобщими молчанками и безответностью угнетены даже дочери и обращаются песенно к матерям:
Третий, уже без эссеистики и рассужденчества сочинил я фельетон, развеселый, как раз в стиле газеты, которую называют в Москве "Московский христопродавец", хотя на самом деле она — "Московский комсомолец". Отправил главному редактору П. Гусеву. (Это его газета писала о последнем покушении на меня, без малого чрезвычайно удачном).
И традиционное ни гу-гу. Здесь подумалось: вот три печатных органа и десятки подобных им. Братцы, вы же гектары газетных площадей извели на гневные статьи, что вот же, любая гнилостная административная шарашка обжилась теперь пресс-службой (иначе — дурной тон) для контактов с общественностью и прессой, — а ни от кого нельзя добиться никакого ответа! Что там смехотворная сицилианская омерта, этот опереточный обет молчания мафиози! Вот у нас молчат так молчат! Губернаторы, хоть искричись в их адрес — словно воды в рот набрали. А Министерство обороны даже не простой воды в рот набрало, а как минимум тяжелой воды — дейтерия. А Совет Министров — аж трития. А кремлевские молчат — будто и вовсе хлебнули диметилгидразина несимметричного! Куда катимся? Страна, еле ворочая языком, еще кое о чем просительно попискивает, но с отвечаниями заколодило намертво. И стригущим лишаем по долинам и по взгорьям расползается безответность и дуля под нос всякому обратившемуся.
Но что уж тут, сегодня ли оно возникло? См. "Старательский вальсок", давным-давно сочиненный незабвенным Александром Галичем для всякого нашего начальствующего люда:
И еще:
И еще:
И еще: