Читаем Философский комментарий. Статьи, рецензии, публицистика 1997 - 2015 полностью

В книге, посвященной «Критике чи-стого ра-зума», Питер Стросон подчеркивал, что ник-то до Канта не исследовал столь же энер-ги-чно, как он, рамки мысли. Она выступает у Канта вне-времен-ной, тогда как фактически она исторична, — так суммирует свои сооб-ра-жения Стросон.[2]Я бы реформулировал это обвинение, бро-шенное Канту. Пытаясь уйти прочь от антиномий спекулятивного философст-во-ва-ния, он сам глубоко погружа-ет-ся в антиномичность. Если долг людей в том, чтобы быть верными природе и мушт-ро-вать себя нравственно, то как им удается создавать и пе-ресоздавать культуру — мета-фи-зическое дополнение к физическому универсуму? Бу-ду-чи одним из событий в тво-ре-нии культуры, кантовское учение подрывает собствен-ные устои в отрицании нашего пра-ва на креативность, на превосхождение предзадан-но-го нам мира. Человек, изобрета-ю-щий и возводящий вселенную культурных ценностей, не существует для Канта, а self-made-man занят у него только пожертвованием эгоизма в нравственно значимом, усту-пи-тельном взаимодействии с ближним.



3

Если не бояться монотонии, то можно было бы и дальше перечислять пары филосо-фов, взаимоисключающим образом судивших о перспективе сознания. Скажем, для раннего романтика Фихте («Назначение человека», 1800) она неизбывно открыта, так как каждое действие («Tat»), производимое авторе-флексивными (управляющими со-бой) существами, отрицает их страдательную тварность, заставляет их покинуть зде-шнюю действительность и при-об-щиться другому (сверхчувственному, высшему) миру. Уже через семь лет после то-го, как Фихте обнародовал свои антропологические идеи, Ге-гель, которому предсто-я-ло стать завершителем романтической философии в Гер-ма-нии, оценит авторе-флексию так-же в качестве побудительной силы, приводящей Дух в движение, но при этом фи-на-ли-зует в «Феноменологии…» исторический путь человека. Как бы ни был грандиозен замысел «Феноменологии…», размечавшей ступени восхож-де-ния к абсолютному Духу, в ней угадывается будущий Гегель — глашатай законопо-слуша-ния и этатист, поставивший знак равенства между государством и «разумным-в-себе» («Основные линии философии права», 1821).

У меня, впрочем, нет намерения переписывать заново множество раз излагавшуюся ис-торию философского дискурса, прослеживая, как он пульсирует, то размыкая, то за-мы-кая сознание, хотя в таком освещении он и принес бы нам не-ма-ло информации о пред-посылках, на которых держится, которые его конституируют. Бу-ду надеяться, что вы-борки из этого дискурса, проанализированные выше, пусть и пробны, все же доста-то-чно ре-презентативны, что-бы вызвать у читателeй доверие к автору, по убеждению ко-торого фи-лософст-во-ва-ние есть мыслительный эксперимент, ставящий на пробу са-мое мысль, вы-пытыва-ю-щий, каково ее пороговое состояние, попеременно оказываю-щий-ся вслед-ст-вие этого и по-ту-сто-ронним и посюсторонним по отношению к ней.

Расширяет или сужает философия свой когнитивный горизонт, она придает знанию ве-к-тор, то есть старается поко-рить время, канализовать его течение, спланировать голов-ную работу, назначить ей цель. В хри-стианском бо-говидении Августина и Фомы Ак-вин-ского современность слу-жит та-ким периодом, из ко-торого ступают — с задержкой либо прямиком — в вечность. На-чи-ная с Возрождения, со-временность делается для фи-ло-софии хронотопом, откуда мож-но кон-цептуально кон-тро-лировать историю — как в прошлом (ностальгически иде-али-зируя пер-вобытность, по при-меру Руссо), так и в бу-дущем (считая, что оно, как думал Кант и иные прогрессисты XVIII в., доведет до со-вер-шенства все пока еще не совсем совершенное). То, что принято именовать «модер-низ-мом», — такая стадия в движении интеллекта, на которой он перестает подчинять си-ю-минутное и преходящее неизменному, передвигая центр власти над темпоральностью в настоящее, каковое, коль скоро оно не вечно, господствует над непостоянным, над не ве-чным же, над процессом преобразований. Философия осмысляет и оценивает эти пре-вра-ще-ния, вмешиваясь в них, с вершины современности, но может — в скептицизме — пускать их на са-мо-тек, полагать их более или менее случайным сцеплением событий, кон-центрируясь на направленности собственного внутреннего времени.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Дальний остров
Дальний остров

Джонатан Франзен — популярный американский писатель, автор многочисленных книг и эссе. Его роман «Поправки» (2001) имел невероятный успех и завоевал национальную литературную премию «National Book Award» и награду «James Tait Black Memorial Prize». В 2002 году Франзен номинировался на Пулитцеровскую премию. Второй бестселлер Франзена «Свобода» (2011) критики почти единогласно провозгласили первым большим романом XXI века, достойным ответом литературы на вызов 11 сентября и возвращением надежды на то, что жанр романа не умер. Значительное место в творчестве писателя занимают также эссе и мемуары. В книге «Дальний остров» представлены очерки, опубликованные Франзеном в период 2002–2011 гг. Эти тексты — своего рода апология чтения, размышления автора о месте литературы среди ценностей современного общества, а также яркие воспоминания детства и юности.

Джонатан Франзен

Публицистика / Критика / Документальное
Как разграбили СССР. Пир мародеров
Как разграбили СССР. Пир мародеров

НОВАЯ книга от автора бестселлера «1991: измена Родине». Продолжение расследования величайшего преступления XX века — убийства СССР. Вся правда о разграблении Сверхдержавы, пире мародеров и диктатуре иуд. Исповедь главных действующих лиц «Великой Геополитической Катастрофы» — руководителей Верховного Совета и правительства, КГБ, МВД и Генпрокуратуры, генералов и академиков, олигархов, медиамагнатов и народных артистов, — которые не просто каются, сокрушаются или злорадствуют, но и отвечают на самые острые вопросы новейшей истории.Сколько стоил американцам Гайдар, зачем силовики готовили Басаева, куда дел деньги Мавроди? Кто в Кремле предавал наши войска во время Чеченской войны и почему в Администрации президента процветал гомосексуализм? Что за кукловоды скрывались за кулисами ельцинского режима, дергая за тайные нити, кто был главным заказчиком «шоковой терапии» и демографической войны против нашего народа? И существовал ли, как утверждает руководитель нелегальной разведки КГБ СССР, интервью которого открывает эту книгу, сверхсекретный договор Кремля с Вашингтоном, обрекавший Россию на растерзание, разграбление и верную гибель?

Лев Сирин

Публицистика / Документальное