Всего два дня, как более или менее наладилась почтовая связь в деревушке, где я поселилась. Я пишу наудачу на Ваш парижский адрес. Надеюсь от всего сердца, что Вы благополучно пережили эти ужасные дни и Вам не пришлось тревожиться из-за Ваших близких. Что касается меня, то военные операции, хоть и проходили совсем неподалеку от нас, нас не затронули. В настоящее время моя самая большая забота — раздобыть денег.
Надеюсь, Вы получили мое письмо, извещающее о получении 9000 фр. Но вот по какому поводу я обращаюсь к Вам теперь. Только подумайте, какую заметку я прочитала в маленькой местной газете, цитирую дословно: «Согласно недавно принятому решению, ни один иностранец не будет иметь права сотрудничать в новой газете».
Я хотела бы получить разъяснения по поводу этой новой меры и думаю, что Вы могли бы мне их дать.
Полагаете ли Вы, что запрет распространяется и на тех иностранцев, которые, вроде меня, живут во Франции с 1920 года? Касается ли он политических писателей или беллетристов тоже?
Вы знаете, что я живу в полной изоляции и ничего не знаю о новых правилах, которые в последнее время, очевидно, публиковались в прессе.
Если Вы сочтете, что какие-либо из них будут представлять для меня интерес, будьте так любезны, сообщите их мне. Но и это еще не все. Помня Вашу любезность и доброжелательность, хочу Вас попросить еще об одном одолжении. Я хотела бы знать, кто из писателей остался в Париже и чьи имена появляются в выходящих газетах. Не собираются ли вернуться в Париж «Гренгуар», «Кандид» и другие толстые журналы? А издательства? Какие из них открыты?
Что касается меня, то, судя по слухам, которые здесь упорно ходят, мы со дня на день можем оказаться в свободной зоне, и я спрашиваю себя, как я буду получать свое ежемесячное пособие.
Иностранные граждане еврейской национальности, после ратификации настоящего закона, могут быть отправлены в специальные лагеря по решению префекта того департамента, в котором они находятся.
Граждане еврейской национальности в любое время могут быть принудительно перемещены перфектом департамента, в котором они находятся.
Теперь вы знаете обо всех бедах, которые на меня свалились. Вдобавок вот уже несколько дней, как у нас поселилось изрядное число этих господ. Со всех точек зрения это чувствительно. Я с радостью думаю о местечке, которое вы мне назвали, но хотела бы узнать следующее:
1) Что представляет собой Жайи с точки зрения обитателей и снабжения?
2) Есть ли там врач и аптекарь?
3) Стоят ли оккупационные войска?
4) Как обстоит дело с продуктами? Есть ли у вас там масло и мясо? Это особенно сейчас для меня важно из-за детей, как вы знаете, у одной из моих дочерей только что была операция.
Думаю, что Вы не забыли, дорогой месье, что согласно нашему договору я должна получить от Вас 24 ООО фр. 30 июня. В настоящую минуту у меня нет нужды в этих деньгах, но признаюсь, что последние распоряжения относительно евреев внушают мне опасения, как бы не возникли трудности с выплатой, до которой осталось полтора месяца, а это было бы для меня катастрофой. Зная Вашу обязательность и любезность, я решаюсь попросить Вас ускорить выплату, передав эту сумму в виде чека моему шурину Полю Эпштейну. Я попрошу его позвонить Вам, чтобы договориться с Вами на этот счет. Само собой разумеется, расписка, полученная от него, будет равноценна расписке, полученной от меня. Мне очень тягостно вновь досаждать Вам просьбами, но Вы понимаете, что у меня есть основания для беспокойства. Надеюсь, что новости от А. Мишеля по-прежнему благоприятны.
Дорогой господин Эсменар, мой шурин сообщил мне, что Вы передали ему 24 ООО фр., которые должны были выплатить мне 30 июня. Благодарю Вас за Вашу бесконечную любезность по отношению ко мне.
Мне сообщили из Парижа, что жители, считающиеся евреями, не вправе покинуть город, где они обитают, без разрешения префектуры.
Именно в таком положении находимся я сам и моя жена, по вероисповеданию мы католики, по происхождению евреи. Позвольте Вас попросить дать разрешение моей жене, урожденной Ирен Немировски, и мне самому провести шесть недель в Париже, в квартире по адресу: улица Констан-Коклен, 10, с 20 сентября по 5 ноября 1941.