— Готовь, генерал-адмирал, эскадру и галерный флот. Двинемся в море. Слышно, англичане свою эскадру в Балтику снаряжают.
В дни, когда в Петербурге допрашивали царевича, на Котлинском рейде шаутбенахта Шелтинга хватил апоплексический удар. Петр приехал к нему на корабль, покрутил головой — контр-адмирал лежал в беспамятстве, дни его были сочтены.
Возвратившись на «Ингерманланд», Петр медленно прошелся по шканцам, поднялся на ютовую надстройку, у среза кормы оперся о резные перила. В последние дни на берег его не тянуло.
От пылающего, удаляющегося к горизонту диска солнца по зеркальной поверхности воды тянулись багряные полосы. Корму изредка приподнимала легкая зыбь, на руль то и дело чуть слышно наплескивались случайные, шальные волны.
О чем размышлял флагман русского флота, любуясь красотами вечерней панорамы? О бренности жизни, личной трагедии, заботах о державе, которую наконец-то разглядела Европа на просторах Балтики. Наверное, и о море, таинственно-грозном и непредсказуемом в бурю и обворожительно-притягательном в часы умиротворения и покоя, как сейчас. Редко выпадали в его жизни такие блаженные мгновения.
Вокруг гомонили белокрылые чайки. Плавными, широкими кругами они парили над кораблями, касались на мгновение морской глади, взмывали вверх и уносились вдаль.
«Дело, так или иначе, идет к миру, — размышлял Петр, — который месяц на Аландах послы обговаривают это со шведами. А что дальше? Флот завоевал викторию, куда направить его паруса? — Вспомнились вдруг походы по Белому морю, свинцово-черная громада океана без конца и края. — Салтыков писал о северном пути в Китай и Японию, проведать-то надо бы, полковник Ельчин прислал карты. Сошлась ли Америка с Азией, как он показывает? А кого послать? Молодь из Морской академии? Подросли, пожалуй…»
Красно-медный диск солнца нехотя коснулся горизонта, пробили четыре склянки…
«К утру на корабле Шелтинга „Марбурх“ спустили на одну треть высоты его контр-адмиральский флаг, кормовой и гюйс-сигнал кончины — и за тем, следуя кораблю „Ингерманланду“, на всем флоте спустили на треть флаги, гюйсы и вымпелы. Государь тот час же поехал на корабль „Марбурх“, простился с телом любимого им, пятнадцать лет служившего у него адмирала и отправился в С. Петербург».
В предпоследний июньский день Петр съехал на берег. Хоронил своего сына Алексея. Угрюмый, молчал всю дорогу и в конце не выдержал, отчаянно выкрикнул:
— Когда б не монахиня-жена, не монахи, не Кикин, Алексей не дерзнул бы на такое зло. О, бородачи! Многому корень зла старцы и попы!
Душа переполнилась горечью, потянуло на Кот-лин, надобно Шелтинга проводить…
Похоронили Шелтинга на Котлине, и «поминки были на славу справляемы». В начале июля Апраксин повел эскадру. На Балтике шведы пока перестали нападать, но отвоеванное следовало надежно удерживать.
Авангардом эскадры в кампанию командовал вице-адмирал Петр Михайлов, арьергардом — шаутбе-нахт Меншиков. Эскадра зашла в Ревель, крейсировала у берегов Лифляндии, праздновала Гангутскую викторию на Ревельском рейде, потом ушла в море. Завидя эскадру, одиночные шведские корабли убирались восвояси, но некоторых все же пленили — фрегаты, шнявы.
Как обычно, Балтийский флот вспоминал свою первую морскую викторию над шведами.
«27 июля, в день Гангутской победы, было здесь празднество: весь флот расцветился флагами, и палили — сперва со всех кораблей по 15 выстрелов; потом, в 3 часу, с корабля князя Меншикова четыре раза из 7 и один раз из 5; в 6 часу с Государева корабля три раза из 9, потом из 7 и, уже в 10 часу вечера, из 21, тогда же спустили флаги и играли зорю».
У Гангута Петр с Апраксиным перешли на галерный флот генерала Голицына, проверили готовность морской пехоты. Маневрировали в море «для устрашения неприятеля, дабы тем скорее склонить к миру». Рядом на Аландах шли переговоры… Но корабли эскадры отрабатывали свой хлеб: захватили в море тридцать два шведских торговых судна, шняву о четырнадцати пушках, трехпушечный шхербот. Эскадра шведов на Балтике не показывалась.
В сентябре начались осенние шторма, корабли отдавали якоря на Котлинском рейде, готовились к зиме…