А фильм-то начинается только сейчас. Блаженненький Якут узнает случайно оброненную бандитами перед жерлом кочегарки туфлю дочери. Ни тени эмоций не проступает на иссохшемся лице кочегара. Долго, под изматывающую музыку-волынку Якут едет домой, чтобы проверить страшную догадку. На полу в комнате он находит вторую туфлю. Лишь несколько минут внешне все такой же бесстрастный Якут смотрит, как огонь печки-буржуйки пожирает туфлю и портрет дочери. А затем наступает его преображение. В комнате остаются ватник и рабочие шаровары. Из квартиры выходит подтянутый майор, Герой Советского Союза. Синяя парадная форма, золотые погоны, хромовые сапоги, белоснежная рубашка. Это Вам не современные кители-пижамы от кутюр.
Лицо просветлевшее, но все такое же спокойно-бесстрастное. Позвонил в квартиру Сержанта, приветливо поздоровался. Взял в руки лыжную палку, выслушал рассказ Сержанта о предстоящей поездке с мэром на горнолыжный курорт. Секунда – лыжная палка пронзила сердце Сержанта. Еще секунда – из развороченного горла Бизона брызнул фонтан крови. «Они на войне не были. Издалека стрелять - это не война», - промолвил немногословный Якут.
Вернулся в кочегарку, принял позу самурая, совершил харакири.
Будничность и простота обстановки, большинство актеров непрофессионалы. Несложная фабула. А получился шедевр. Ведь недаром говорят – прост как правда. Будничность преступления, подлости, греха. Всеобщий распад. И при этом моральное превосходство над всеми героя-одиночки, очередного народного мстителя, «ворошиловского стрелка». Многократно осмеянный «простой советский человек» оказывается на голову выше нынешних «хозяев жизни». И бандюгов, и оборотней в погонах, и торгашей. И уж не менее их «россиянского» полковника в полушинели-полупальто, торгующего оружием.
Но, кажется, есть и второй план. Кажется, не случайно главный герой – человек с Востока. С раскосыми очами. Придет ли он, скиф, азиат, на эту обезображенную и опустошенную землю? Станет ли владеть ею по нормам восточного кодекса чести, незабытых и славных традиций, трезвости и воинской доблести?
Константин ЕРОФЕЕВ
НАРОДНЫЙ ПОЭТ
До глубины души была тронута статьей в газете «Новый Петербургъ», посвящённой Великому народному поэту земли русской Н.А. Некрасову. У нас теперь широко, с размахом, помпой отмечают юбилеи эстрадных звёзд (по-крупнее или помельче), до народного поэта просто руки не доходят. Да и вспоминать народного поэта сейчас, когда народ для властей предержащих «быдло», а слова Родина, Родина-мать почти не встречаются (все больше страна или государство) – как-то даже опасно (загремишь по 282 статье за разжигание социальной или какой-нибудь еще розни).
Некрасов народный поэт не только потому, что писал о крестьянах, коробейниках, петербургских чиновниках, революционерах. Мно-гие поэты (и неплохие!) писали о крестьянах, чиновниках и пр. Но они не стали народными. А Некрасов стал народным, потому что его словами говорил народ. И революционер-разночинец, и старуха-крестьянка, и чиновник, и помещик обрели в его поэзии свой голос. Поражает умение Некрасова войти в мир другого человека. Поэт говорил, что перед ним стояли миллионы никогда не изображённых живых существ: «Они просили любящего взгляда! И что ни человек, то мученик, что ни жизнь, то трагедия!».
Н.А. Некрасов вошел в мою жизнь и неожиданно, и закономерно. Я училась в четвертом классе, когда мама решила начать серьезно знакомить меня с русской классикой. И, естественно, первыми купленными книгами были сборники произведений Пушкина, Лермонтова и, конечно, Некрасова. Я помню до сих пор небольшую книжечку в мягкой обложке. Помню, какие там были стихотворения Некрасова: «Железная дорога», «Размышления у парадного подъезда», «Забытая деревня», «Вино» («Не водись-ка на свете вина»), «Орина, мать солдатская». Первое стихотворение, которое прочла, «Железная дорога». Я была сражена: враз - и наповал. Через несколько дней стихи читала уже наизусть, расхаживая по комнате, читала, то негодуя, то плача, то угрожая, то улыбаясь. Ух, как я ненавидела владельца роскошных палат, подрядчика, помещика, графа Клейнмихеля… А потом, уже позже, настала очередь поэм.