– Настя, не зарывайся. Испания никуда не убежит. То нам раз плюнуть. Тебе вообще о школе думать надо, какая, к черту, Испания? А это – наше поместье, это тебе не бандюковские замки в Красном селе, для понту выстроенные. Это – настоящее. И доход, кстати, мне будет от них немалый. Собственно, самый большой из всего, что я до этого имел.
Доход, доход… Настя хорошо помнила то время, когда слово «доход» в их семье вообще не употреблялось. Аркадий Волков и его жена, Настина мама, носившая редкое для девяностых годов двадцатого века имя Раиса, совсем недавно стали людьми состоятельными, года три, наверное, всего прошло с тех пор, как каждое утро в семье Волковых начиналось с размышлений, как дожить до Раисиной получки. Что касается отца, то, сколько Настя себя помнила, он никогда не работал «по трудовой книжке», все время искал халтуру, неделями сидел дома, вернее, лежал на узком стареньком диване и строил планы обогащения. То, что в конце концов какой-то из этих планов сработал, удивило всех и особенно самого Аркадия. За три с небольшим года дом Волковых превратился из обычной бедной квартирки в респектабельное жилище, целый год занял пресловутый евроремонт с перепланировкой, возле дома появилась сначала красная «девятка», а потом и серебристая «ауди», Аркадий теперь не лежал на диване, а все время пропадал на службе, «на фирме», как он говорил.
Сейчас Насте казалось, что по-другому и быть не может. Она иногда вспоминала о том, как они жили лет пять назад, как ей приходилось ходить в школу в каких-то немыслимых пальто, подаренных бабушкой, туфельках, вышедших из моды еще до того момента, как их сшили в какой-то местной артели, как дома на обед ели одни макароны, а главным развлечением был черно-белый телевизор «Рекорд», и не могла поверить, что это действительно происходило с ее семьей. Так разительно отличалась жизнь нынешняя от той, далекой и с расстояния в несколько лет видевшейся какой-то грязной, словно сосредоточенной в одном, вечно закопченном, раскинувшем по всей ванной комнате уродливые толстые рукава труб, водогрее. Он первым вспоминался Насте, когда она, оглядываясь назад, мысленно возвращалась к детству. По ночам он вдруг начинал рычать человеческим голосом, жутко, с подвываниями, будил Настю, она ежилась под одеялом и представляла себе какое-то страшное существо, проникшее в квартиру и что-то ищущее, может быть, ее, Настю. Всю ночь призрак, поселившийся у Волковых, хрипел, стонал и булькал, а утром эмалевая поверхность ванны бывала присыпана сажей, скрывающей желтые дорожки, оставленные бесконечно капающей из старых труб ржавой водой.
Мать ушла к одной из бесчисленных своих подруг, сказав, что дома будет не раньше завтрашнего, вернее, уже сегодняшнего вечера. Спать не хотелось. Да и смешно спать, коль она осталась дома одна. Не так уж часто Насте удавалось побыть хозяйкой в собственной квартире, без надоевших советов и подсказок, без всех этих «выключи чайник», «сделай музыку потише», «иди ешь, а то остынет, двадцать раз греть никто не будет, каждый день одно и то же». Вот именно – одно и то же! Как они не понимают, что если изо дня в день несколько лет подряд повторять про чайник и музыку, то она просто перестанет реагировать. Будет воспринимать эти замечания как данность, как обои в своей комнате, – единственное, что осталось в их квартире «совкового». Рисунок на обоях Насте очень нравился, и она отстояла свою комнату, не дала ее «европеизировать», сказала, что белые стены ей не нужны, что пусть у себя родители творят что хотят, хоть нестругаными досками стены обшивают, а ей оставят ее любимые обои.
Хорошие у нее родители, очень хорошие, она их очень-очень любит, но все-таки с каким бы удовольствием она жила одна. Она абсолютно все умеет, отцу только кажется, что она еще беспомощный ребенок, который не в состоянии отвечать за свои поступки. Да и мама тоже все выхватывает у нее из рук. Только Настя соберется что-то делать на кухне, как мама тут же лезет с советами: это не так, то не правильно, как будто Настя сама не знает, как надо. Просто у каждого разные методы: мама по-своему привыкла, Настя – по-своему. Зачем же навязывать?
Настя подняла руки и потянулась изо всех сил. Не хрустят косточки, это хорошо. А то отец, как начнет утром разминаться, что, правда, бывает довольно редко, так хруст такой стоит, даже страшно. Вроде и не старый ведь, сорока еще нет. Хотя какое там, не старый – после тридцати уже все. Каюк. Какие там у них радости? Да никаких. После тридцати – это разве жизнь? Так, прозябание. Ну, ей, Насте, до тридцати еще целая жизнь. Можно не волноваться. Она еще все успеет.