— Что? — спросил командир батальона, оторвавшись от своих приятных мечтаний. Для сюрприза требовалось непредусмотренное количество участников. Майк будет ошарашен.
— В программном обеспечении общей тренировки присутствует командная строка для понижения уровня трудности с нерегулярными интервалами. Интервалы привязаны примерно к миллиону строк спагетти-логики.
— И что это значит? — спросил подполковник, недоумевая, какое отношение имеют макаронные изделия к программам боевого скафандра.
— Это значит, что кто-то повозился с кодом: я об этом не просил. Это могут быть только дарелы, они пишут программы. В программе также есть протокол связи. Хотелось бы мне знать, это глюк или запланированная функция. Если запланированная, не вижу смысла. Она может лишь понизить боеготовность тренируемых подразделений.
— Что вы собираетесь с этим делать? — спросил подполковник с коротким кивком, которого не было видно. Он еще не привык к отсутствию движений головы, которые поглощались желатиновым внутренним слоем скафандров.
— Я доложу в ГалТех; может быть, один из его новых членов просил об этом, — прокомментировал О’Нил, выходя из программистского транса. — Но нам не придется использовать тренировочные программы особенно долго, не так ли, сэр? — мрачно спросил он.
— Не придется, — согласился командир батальона. — Я думаю, время тренировок почти закончилось.
Тренировка для второго взвода действительно почти закончилась. Второе отделение полностью полегло в атаке, но когда пал последний солдат, остаток взвода пробился к узости и находился на приготовленных позициях. После сужения фронта дело уже сводилось к тому, как долго люди смогут продержаться, а не сколько они смогут протянуть. Такие тонкие различия часто становились решающим фактором войны. Эта акция завершилась победой: роте ставилась задача пробиться вперед и держаться до подхода «обычных» сил. Вопрос состоял в том, будет ли рота когда-либо использована таким образом.
— Определились ли они окончательно, какая роль нам отводится, сэр? — спросил О’Нил, вопреки всяким ожиданиям надеясь, что командир батальона слышал что-то, что до него не дошло.
— Еще нет, и это беспокоит меня.
— Мне бы чертовски хотелось, чтобы Джек наконец разобрался со всей этой фигней, — заключил Майк с невидимой гримасой. Он задвинул жвачку за губу и сплюнул. Совсем не в духе его прежнего босса было так дергаться.
11
В этот момент Джек Хорнер демонстрировал свою характерную черту, ставшую его фирменным знаком: лицо застыло в натянутой, почти дружеской улыбке, не касавшейся глаз. Генерал, которому улыбка предназначалась, дураком не был, он различал признаки опасности. Но он также считал своим долгом продолжать обличительную речь, которую начал.
— В заключение, генерал, штаб КОНАРКа един во мнении, что предлагаемое распределение сил тактически несостоятельно, обеспечение материально-техническим снабжением неосуществимо. Заявленное намерение — разместить семьдесят процентов наших боевых сил и почти восемьдесят процентов нашей реальной ударной мощи на прибрежных равнинах — совершенно неприемлемо.
— Для кого? — напряженным голосом спросил генерал Хорнер.
— Для вашего штаба, сэр, и для страны, которую мы поклялись защищать, — довольно напыщенно ответил его начальник штаба, генерал-лейтенант Бэнгс.
— Хорошо, генерал, я приму вашу отставку, если вы так настойчиво протестуете.
— Простите, генерал? — задохнулся от неожиданности Бэнгс, и лицо его внезапно стало мертвенно-бледным.
— Я, кажется, говорю по-английски? — риторически спросил Хорнер. Он улыбался, словно тигр, губы растянулись в оскале, от ярко-голубых глаз веяло холодом ледника. — Я приму вашу отставку, если вас обуревают столь сильные чувства. Потому что у
Месяцы закулисной политической торговли понадобились, чтобы добиться согласия ключевых политиков. Хорнер все еще изумлялся, как много политиков легко согласились на «Горный План», и сейчас хватались за него изо всех сил.
— Вы не можете уволить меня за неподчинение! — зарычал генерал Бэнгс, краснея и покрываясь потом. — Его не было!