Следом за собаками и лошадьми в суете и мельтешении извивающихся тел и конечностей неслись другие существа – те, которые являются только в худших из кошмаров. Я вгляделась в толпу тварей, на которых прежде мне запрещали смотреть, чтобы один-единственный взгляд не лишил меня разума. Но те твари были черные и серые, а эти изливали жемчужное и бриллиантовое сияние – оно пылало в центре их стаи и летело следом. За нами несся светящийся шлейф, словно хвост кометы.
Я успела подумать: что будет, если мы попадем в объектив какого-нибудь телескопа? Какими мы покажемся человеческому глазу? Кометой, падающей звездой? Или астрономы не увидят ничего? Гламор не всегда действует как нужно на камеры и прочие технологические штучки. Я помолилась, чтобы мы не свели случайно с ума какого-нибудь бедолагу. Пусть спокойно смотрит в ночное небо. Пусть все, все живут спокойно и хорошо, кроме только одной особы. Я поняла вдруг, что только одного и хочу. Хочу, чтобы Кэйр смертью заплатила за смерть нашей с нею бабушки. То, что сделал со мной король, утратило значение. И вслед за этим я поняла, что стала истинной участницей охоты. Меня вела месть, которую я сама объявила. Мы загоним Кэйр и отомстим за убийство родича, а потом... потом будет видно.
Это туннельное зрение, эта узость мысли странно умиротворяли. Здесь не было места горю, или сомнениям, или другим интересам. И это успокаивало – на странный, социопатический манер. И даже это соображение меня не испугало. Мне доводилось слышать определение «орудие мести», но только сейчас я поняла, что оно значит.
Шолто протянул мне руку со своего скакуна, и я, помедлив, протянула руку ему, другой цепляясь за гриву своей лошади. Едва наши пальцы соприкоснулись, я немного пришла в себя. И поняла, в чем состоит истинная опасность для охотника – здесь рискуешь забыться. Можно забыть все, кроме праведной мести, и всю жизнь до конца вслушиваться в слова, что слетают с губ смертных – или бессмертных. Клятвопреступники, убийцы родичей, предатели... Как много тех, кого дулжно наказать! Такая жизнь куда проще, чем та, что я вела прежде. Вечно скакать, жить только разрушением, и не делать иного выбора. Всадников Дикой охоты часто считают пруклятыми, но мне теперь было ясно, что сами всадники, мчавшиеся в небе сотни лет назад, думали о себе по-другому. Они оставались с охотой, потому что так хотели, потому что мчаться в небе им нравилось больше, чем возвращаться домой.
Рука Шолто в моей руке напоминала, что у меня есть причины не дать охоте увлечь меня насовсем. Я впервые вспомнила о детях, которых я ношу, впервые с той минуты, как исчезли потолок и стены больничной палаты. Но мысль была отстраненной, она меня не напугала. Меня не пугало, что я могу погибнуть этой ночью и дети погибнут вместе со мной. Мне казалось, будто я неуязвима, и одновременно думалось – ничто, совершенно ничто не имеет значения по сравнению с местью.
Мерный бег лошадей то подымал, то опускал наши соединенные руки. Шолто сжимал мою ладонь. Он смотрел на меня горящими золотисто-желтым огнем глазами, но и тревога светилась в них. Он был царем слуа – последней Дикой охоты в стране фейри. Он и раньше бывал охотником; может, его охота не была такой волшебной, но все равно он познал сладость мщения. Он знал простоту, что несет охота, ее соблазнительный шепот.
Рука Шолто и его взгляд отдернули меня от пропасти. Его прикосновение дало мне остаться собой. И какой-то частью своего существа я об этом пожалела – потому что с вернувшейся памятью вернулось горе. Ба, Холод, отец, ранение Дойла... столько смертей, столько потерь, и сколько будет еще впереди! Вот в чем истинный ужас любви: можно любить всем сердцем, всей душой – и потерять и сердце, и душу.
Мы устремились к земле потоком света, отбрасывая тени на землю под собой, словно огромный магический самолет. Но мы не коснулись земли, как сделал бы самолет, мы понеслись над ней на бреющем полете. Над верхушками деревьев, над полями. Звери бросились врассыпную с нашего пути. Я почувствовала, как дрогнули гончие, захотев пуститься следом, но Шолто сказал всего одно слово, и они остались с нами. Не за кроликами мы гонимся нынче.
Сверкнул белый блик, и кто-то куда крупнее кролика метнулся через поле. Белый олень убегал от нас, как все звери. Я едва не позвала его по имени, но если бы он на мой зов даже не повернул величественной, украшенной короной рогов головы, мое сердце разбилось бы еще раз. А потом он пропал во тьме, потерянный для меня так же верно, как Ба.
Показались холмы-ситхены, и мы помчались к ним. Если снаружи и ждала стража, то никто не показался. Неужели нас не заметили? Или слишком испугались и решили не привлекать к себе внимания?