Нора попыталась собрать разлетевшиеся на ветру клочки, поползла на коленях по снегу, но жандармы прикладами вытолкнули ее вместе с Эриком за ворота.
Эмилька спросила соседок про Иду.
Эмилька замолчала. Ей, видимо, нечего было больше сказать, и она, вытирая слезы, ушла в свою комнату спать.
В кухне воцарилась тишина.
Изя и Тася остались вдвоем.
Нет, они не плакали, как Эмилька.
Просто сидели всю ночь, не зажигая коптилки, на кухонных табуретках.
А когда наступил рассвет, Изя взял руку Таси в свои и сказал:
Он говорил это ей не впервые. Но она ничего не желала слушать. Вот и сейчас, несмотря на то, что случилось с Норой, она категорически отказывалась уехать и оставить его одного.
В отчаянии Изя повысил голос. Тася ответила ему тем же. И через несколько минут они оба, как видно, забыв, где находятся, уже кричали друг на друга так, что разбудили и Ролли, и Эмильку.
Заспанная Эмилька, в длинной ночной рубахе, ввалилась на кухню и вернула их к страшной действительности: они не имеют права ссориться здесь и кричать – шум этот может привлечь внимание патруля, и их разногласия разрешатся сами собой…
Тася, видимо, в конце концов примирилась с необходимостью «спасать ребенка» и, проплакав весь следующий день, 13 января, с утра пораньше, потащилась вместе с дочерью на Привоз, надеясь уехать куда-нибудь из Одессы на одной из крестьянских подвод, доставлявших в город картошку.
И здесь, в сутолоке Привоза, среди нагромождения людей и лошадей, на краткий миг пересеклись пути двух авторов этой книги – Янкале и Ролли.
Отсюда каждый из них пошел своим, совсем не детским, путем.
Рассказ этот давно уже был написан, когда мы как-то, в конце 90-х, в архиве Яд-Ва-Шем просматривали акты на уничтоженных, составленные ЧГК.
Шли часы…
Работники архива, как видно, сочувствуя нам, предлагали помощь.
И это была правда. А может быть, и неправда.
Наверное, в этих актах мы искали… себя.
Хотя нас в них никак не могло быть: ведь наши родители сумели избежать угона в гетто. Иначе теперь нас, наверное, не было бы в живых…
Шли часы…
Болели глаза…
Мы с трудом уже разбирали каракули рукописных актов, но все никак не могли расстаться с этими живыми листками, трепетавшими в наших руках.
Перелистывали их, перекладывали, узнавали милые сердцу улицы.
Узнавали фамилии, имена.
Вот эта, угнанная в гетто старушка, была давней подругой бабушки Слувы.
А эта молодая пара часто бывала в гостях у Таси. Я помню: у них была еще дочка – девочка моих лет по имени Фиала. Уходя в гетто, они оставили ее у соседей. Тася еще тогда возмущалась, говорила:
Шли часы…
И вдруг…
Вспышка молнии. Звон в ушах. Сердце выскакивает из груди…
Софиевская, да, Софиевская… дом № 21…
Шер Нора Иосифовна, 40 лет…
Яков потом рассказывал, что я побледнела, и ему пришлось принести мне воды.
Мы нашли то, чего НЕ искали, НЕ смели искать.
Акт об угоне в гетто жильцов дома № 21 по улице Софиевской, и среди них Нора и Эрик. Только кому-то стыдно, наверное, стало, что 3-летнего ребенка угнали в гетто, и этот кто-то исправил возраст Эрика на 18 лет.
Рядом с именем Норы в акте значатся имена еще троих жителей этого дома: Вайншток, Наум и Фаня, и Рабинович Мария.
А вот имени бабушки Иды нет.
Скорее всего Ида, не желая подвергать опасности Нору, у которой был, как сказано, «русский паспорт», решила еще до прихода жандармов уйти. И ушла, неизвестно куда. О смерти ее даже акта не существует.
Зато акт об угоне Норы и Эрика существует.
Он составлен на основании свидетельских показаний дворничихи Павловой.
Вот и подпись ее, обратите внимание, внизу листа.
Акт составлен на основании свидетельских показаний той самой Павловой, что посодействовала внесению Норы и Эрика в «список оставшихся в живых», составленный представителями еврейского комитета.
Той самой Павловой, которая кричала в то утро во дворе: «