Ей хотелось набальзамировать его. Но тут возникло много трудностей. По мнению Фредерика, самый веский довод против этого сводился к тому, что нельзя бальзамировать таких маленьких детей. Лучше заказать портрет. С этой мыслью она согласилась. Он черкнул записку Пеллерену, и Дельфина отнесла ее.
Пеллерен поспешил прийти, желая загладить своим рвением воспоминание о прежних проступках. Сначала он сказал:
— Бедный ангелочек! Ах, боже мой, какое горе!
Но мало-помалу в нем проснулся художник, и он заявил, что с этими коричневыми тенями вокруг глаз, этим посиневшим личиком ничего нельзя сделать, это просто получится натюрморт, и тут нужен большой талант; он бормотал:
— Ах, трудно, очень трудно!
— Только бы вышло похоже, — заметила Розанетта.
— Ну вот еще, очень мне нужно сходство! Долой реализм! Надо изображать дух! Оставьте меня! Я постараюсь вообразить себе, чем бы это должно было быть.
Он стал размышлять, подперев лоб левой рукой, локоть он придерживал правой; потом вдруг воскликнул:
— Ах, мне пришло в голову! Пастель! С помощью полутонов и еле обозначенных контуров можно достичь большой рельефности.
Он послал горничную за своим ящиком; потом, подставив себе под ноги скамейку, придвинул стул, начал набрасывать широкие штрихи и был так же невозмутим, как если бы рисовал с гипса. Он восхвалял маленьких Иоаннов Крестителей Корреджо, инфанту Розу Веласкеза, молочные тона Рейнольдса, изысканность Лоуренса, но, главное, того мальчика с длинными волосами, что сидит на коленях у леди Глоуэр.
— Да и может ли быть что-нибудь очаровательнее этих малышей! Тип высшей красоты (Рафаэль доказал это своими мадоннами) — это, пожалуй, мать с младенцем!
Розанетта, которую душили слезы, вышла, и Пеллерен тотчас же сказал:
— А каков Арну!.. Вы знаете, что произошло?
— Нет. А что?
— Так, впрочем, и должно было кончиться!
— Да что такое?
— Теперь он уже, может быть… Простите!
Художник встал и слегка приподнял голову трупика.
— Так вы сказали… — начал Фредерик.
А Пеллерен, прищурившись, чтобы лучше определить пропорции:
— Я сказал, что приятель наш Арну сейчас, может быть, уже за решеткой! — Потом с удовлетворением добавил: — Посмотрите-ка! Так у меня получается?
— Да, прекрасно! Но что же Арну?
Пеллерен положил карандаш.
— Насколько я мог понять, его преследует некий Миньо, приятель Режембара, — этот тоже хорош, а? Что за идиот! Представьте себе: как-то раз…
— Ах, да ведь не в Режембаре дело!
— Вы правы! Так вот, вчера вечером Арну должен был где-нибудь достать двенадцать тысяч франков, иначе ему крышка.
— О! Это, может быть, преувеличено, — сказал Фредерик.
— Ничуть! По-моему, дело было серьезное, весьма серьезное!
В эту минуту вернулась Розанетта, с красными веками, воспаленными, как будто подкрашенными. Она стала смотреть на рисунок. Пеллерен жестом дал понять, что прервал рассказ из-за нее. Но Фредерик не обратил на это внимания.
— Все же я не могу поверить…
— Повторяю вам, — сказал художник, — что я встретил его вчера в семь часов вечера на улице Жакоб. Из предосторожности у него даже паспорт был с собой, и он говорил, что собирается сесть в Гавре на пароход со всем своим семейством.
— Как? И с женой?
— Разумеется! Он слишком хороший семьянин, чтобы жить в одиночестве.
— И вы в этом уверены?
— Еще бы! Где, скажите, он мог раздобыть двенадцать тысяч франков?
Фредерик раза два-три прошелся по комнате. Ему трудно было дышать, он кусал губы, потом взялся за шляпу.
— Куда же ты? — спросила Розанетта.
Он не ответил и ушел.
Нужно было двенадцать тысяч франков, иначе он больше не увидит г-жу Арну; а до сих пор в нем все еще жила непобедимая надежда. Разве не была она сущностью его сердца, самой основой его жизни? В течение нескольких минут он, шатаясь, расхаживал по тротуару, терзаемый тревогой и все-таки довольный, что ушел от той, другой.
Где добыть денег? Фредерик по опыту знал, как трудно получить их сразу, даже за любые проценты. Единственный человек мог выручить его — г-жа Дамбрёз. У нее в секретере всегда хранились банковые билеты. Он пришел к ней и непринужденно спросил:
— Можешь дать мне взаймы двенадцать тысяч франков?
— Зачем?
Это чужая тайна. Она хотела ее узнать. Он не сдавался. Оба упрямились. Наконец она объявила, что ничего не даст, пока не узнает, для какой цели. Фредерик густо покраснел. Один из его товарищей совершил растрату. Сумму надо возместить сегодня же.
— Как его зовут? Его фамилия? Ну, как его фамилия?
— Дюссардье!
И он бросился перед ней на колени, умоляя никому не говорить об этом.
— Какого же ты мнения обо мне? — спросила г-жа Дамбрёз. — Можно подумать, что это ты сам натворил. Брось трагические эти позы! На, возьми! И дай ему бог здоровья!
Он побежал к Арну. Торговца в магазине не оказалось. Но он по-прежнему жил на улице Паради, у него были две квартиры.