– Как обычно. Поскольку нам неизвестно, когда видела свой сон – под утро или глубокой ночью, поскольку мы не знаем обстоятельств ее жизни в последний период, посоветуй ей на неделю отменить запланированные поездки, командировки, пусть меньше волнуется, обратит внимание на свое здоровье, откажется от неожиданный рискованных предложений, если таковые возникнут в течение ближайшей недели. Этого достаточно. На сегодня все?
– Все – когда я скажу! – неожиданно отрезала потомственная гадалка, забирая у него анкету мадам Икс. – Сиди. Меня уже полчаса дожидается Надежда Ильинична из Власова. Сын у нее летчик, за него беспокоится. Послезавтра ему в рейс, а кошмары ни ему, ни ей покоя не дают. Выйди к ней, поговори.
– Варвара Федоровна, – грозно возвысил голос бывший детектив. – Мы с вами договаривались – обо мне никто не должен знать!
– Помню. И голосок свой пропитый не повышай. Знаю, что делаю. Мы оговаривали с тобой, в случаях исключительных…
– Но я решаю, когда исключительный случай, а когда нет!
– Как же не исключительный, когда Надежда Ильинична платит тысячу рублей, чтоб ей досконально все объяснили?! Нам за такие деньжищи тридцать клиентов обслужить надо.
– Тысячу? – с сомнением в голосе переспросил Шмыга. – Не врет?
– Уже заплатила. Потолкуй, и два дня отдыхать можешь.
– Два дня – и тысячу рублей?
– Да-да, сколько раз могу повторять. Поговоришь с ней, прокатишься во Власово, потолкуешь с ее сынком…
– Что значит «прокатишься»? – опешил бывший детектив. – О катаньях вы ничего не говорили! И куда, во Власово? Да вы что! Совсем рехнулись?
– Это ты скоро рехнешься со своим маршрутом – в чипок и обратно. А тут съездишь, свежим воздухом подышишь, солений деревенских откушаешь… Мастерица она насчет солений. Сейчас попробуешь, она баночку опят маринованных привезла. Пока беседуешь, картошечки отварю, свининки пожарю, как ты любишь, тонкими ломтиками. Кто ж тебя голодным в командировку отправит. Иди, родной, иди.
Умела старушка уговаривать, умела.
– Ну, смотрите, Варвара Федоровна, – с раздражением проговорил Иван Петрович, делая вид, что он еще ничего не решил и последнее слово за ним. – Если дело-пустяк, то… вам придется вернуть эту тысячу. Он хотел добавить обидное словечко по поводу алчности «потомственной гадалки», но вдруг вспомнил жирные четкие буквы газетного заголовка «На месте падения Боинга 747…», и мрачное предчувствие появилось в его душе.
Некстати, очень некстати. Еще пять минут назад он с великим облегчением говорил себе, что больше никогда не влезет в перипетии чужих житейский судеб, и вот тебе на! Как говорится, никогда не говори «никогда».
– Ну, что там у вас? – высокомерно бросил он, присаживаясь перед расточительной посетительницей, маленькой суетливой женщиной в серой вязанной шапочке и таком же сером китайском пуховике, который она так и не сняла, несмотря на уговоры Варвары Федоровны. Лишь расстегнула верхние пуговицы.
Женщина стала говорить, безостановочно, будто привыкла к тому, что ее всегда перебивают. И чем больше ее слушал представитель потусторонних сил, тем больше мрачнел и раздражался. На кошмары, которые якобы мучили ее, она особо не напирала.
– Стиральную машину, новую, лы джи называется – оставил ей; телевизор хутачи, за который кредит еще не выплатил – оставил. Ушел в одном костюме, ведь она за пять лет, которые они прожили вместе, ему даже рубашки не купила! А как он любил ее, как любил. У меня, пенсионерки, не гнушался денег брать, когда его Ланочке на вечернее платьице не хватало!
– Я так понимаю, это второй брак у него? – еле успевал вставлять вопросы бывший дознаватель.
– О первой невестке тоже ничего хорошего сказать не могу. Плохого тоже. Детей не было, что жили, что нет… А вот к Ланочке сердцем присох. Не иначе эта ведьма приворот на него сделала.
И опять в том же духе и почти теми же словами. Если бы не полученная бабушкой Варей тысяча рублей, Иван Петрович давно бы плюнул и сбежал, поскольку даже обещанные маринованные опята с жареной свининой не компенсировали моральный ущерб, причиненный жалобами оскорбленной свекрови.
– Вы говорили, что вас беспокоят кошмары?
– Вот их как раз плохо помню, – со смущенной и растерянной улыбкой призналась Надежда Ильинична. Левая рука ее задрожала, и она спрятала ее под стол. – Один помню. Да и не сон вовсе. Сплю плохо, бывает, что до рассвета глаз не сомкну.
«О, нет! – проскрежетал зубами Шмыга. – Ей просто некому выговориться. Соседи бегут от нее, как от чумы. Вот она уже платит деньги за то, чтобы ее выслушали! Все, поднимаюсь и ухожу!»