Читаем Град обреченный. Путеводитель по Петербургу перед революцией полностью

Общее неприятие власти осталось, но политическое и эстетическое резко размежевалось. Две разные группы интеллигенции – старая, верная «заветам» Чернышевского и Некрасова, и новая – практически не пересекались. Читатели горьковского романа «Мать», «Рассказа о семи повешенных» Леонида Андреева и даже бунинского «Захара Воробьева» знать не хотели подписчиков «Аполлона», «Весов», «Золотого руна». Поклонники Мандельштама, Маяковского, Ахматовой, даже Блока, не ходили в Александринский театр или на выставку передвижников.

Все они встретили февраль 1917-го и падение самодержавия с восторгом. От монархии отвернулись даже те, кто печатался в правых, черносотенных изданиях.

Но не имеющая контактов с правящим классом интеллигенция не нашла общего языка и с «народом». Как мрачно прорицал в «Вехах» Михаил Гершензон, «нельзя мечтать о слиянии с народом, – бояться его мы должны пуще всех козней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной».

В Петербурге отсутствовало главное условие общественного спокойствия: порядок, основанный пусть не на законе, так на обычае. К началу XX века высший свет, состоявший из окружения императора и великих князей, прежде всего офицеров старейших гвардейских полков, потерял авторитет среди столичного населения. Это были скорее светские бездельники, нежели элита общества. Ненавидимые разночинной интеллигенцией, они не имели опоры ни в армии, ни в народе, ни у немногочисленного среднего класса.

Сам же средний класс состоял либо из гнущих шею перед чиновниками и полицией лавочников, ратующих по преимуществу о своем доходе, либо из деловаров, тесно связанных с казной и казенными подрядами.


Император Николай II читает приветственное слово в день открытия Первой Государственной думы в Георгиевском зале Зимнего дворца. 1906


Выразительную панораму тогдашней петербургской жизни оставил в своих воспоминаниях великий князь Александр Михайлович: «Тот иностранец, который посетил бы Санкт-Петербург в 1914 году перед самоубийством Европы, почувствовал бы неодолимое желание остаться навсегда в блестящей столице, соединяющей в себе классическую красоту прямых перспектив с приятным, увлекающим укладом жизни, космополитическим по форме, но чисто русским по своей сущности. Чернокожий бармен в гостинице “Европейская”, нанятый в Кентукки, истые парижанки-актрисы на сцене Михайловского театра, величественная архитектура Зимнего дворца – воплощение гения итальянских зодчих, деловые обеды у Кюба, затягивающиеся до ранних сумерек, белые ночи в июне, в дымке которых длинноволосые студенты оживленно спорили с краснощекими барышнями о преимуществах германской философии. Никто не мог бы ошибиться относительно национальности этого города, который выписывал шампанское из-за границы не ящиками, а целыми магазинами».


Публика ждет выхода депутатов Первой Государственной думы из Зимнего дворца на набережной Невы у Зимней канавки


Град обреченный, где сословия и социальные группы ненавидели друг друга и были неспособны к сотрудничеству, и блестящая столица великой империи в высшей точке ее расцвета. Словами Георгия Иванова, «Петербург был на всю Россию, столь же бескрайнюю, как и бесформенную, – единственным городом имперски-великодержавного стиля, Петербург как бы являлся доказательством, что Россия, возглавляемая такой столицей перестала быть Скифией и Московией – т. е. гигантской деревней, что она раз и навсегда свернула с ухабов своей былой проселочной дороги на широкий имперский тракт». Город еще продолжал оставаться чарующе-прекрасным. На Невском шум, экипажи, свет дуговых фонарей, «берегись!» лихачей, сияющие витрины. Блестящая европейская улица – если не парижская Руаяль, то берлинский Унтер-ден-Линден.

* * *

Наш путеводитель охватывает только Петербург великосветский, бюрократический, гвардейский, нарядный. Он состоит из двух глав-прогулок. Это Адмиралтейская часть – между Марсовым полем и Английской набережной – и та часть «золотого треугольника», что расположена южнее Мойки с вкраплением квартала Александринского театра.


Сенатская площадь. Вид на Исаакиевский собор. 1911


Адмиралтейская часть

Летний сад – Марсово поле – Дворцовая набережная – Дворцовая площадь – Адмиралтейская набережная – Галерная улица – Благовещенская площадь – Конногвардейский бульвар – Почтамтский переулок – Большая Морская улица – Исаакиевская площадь – Адмиралтейский проспект – Гороховая улица – Большая Морская улица – Дворцовая площадь


Перейти на страницу:

Похожие книги

The Descent
The Descent

We are not alone… In a cave in the Himalayas, a guide discovers a self-mutilated body with the warning--Satan exists. In the Kalahari Desert, a nun unearths evidence of a proto-human species and a deity called Older-than-Old. In Bosnia, something has been feeding upon the dead in a mass grave. So begins mankind's most shocking realization: that the underworld is a vast geological labyrinth populated by another race of beings. Some call them devils or demons. But they are real. They are down there. And they are waiting for us to find them…Amazon.com ReviewIn a high Himalayan cave, among the death pits of Bosnia, in a newly excavated Java temple, Long's characters find out to their terror that humanity is not alone--that, as we have always really known, horned and vicious humanoids lurk in vast caverns beneath our feet. This audacious remaking of the old hollow-earth plot takes us, in no short order, to the new world regime that follows the genocidal harrowing of Hell by heavily armed, high-tech American forces. An ambitious tycoon sends an expedition of scientists, including a beautiful nun linguist and a hideously tattooed commando former prisoner of Hell, ever deeper into the unknown, among surviving, savage, horned tribes and the vast citadels of the civilizations that fell beneath the earth before ours arose. A conspiracy of scholars pursues the identity of the being known as Satan, coming up with unpalatable truths about the origins of human culture and the identity of the Turin Shroud, and are picked off one by bloody one. Long rehabilitates, madly, the novel of adventures among lost peoples--occasional clumsiness and promises of paranoid revelations on which he cannot entirely deliver fail to diminish the real achievement here; this feels like a story we have always known and dreaded. 

Джефф Лонг

Приключения