Читаем Я – доброволец СС. Берсерк Гитлера полностью

Со свистом и воем русские снаряды падали на конюшни и паддоки. Деревянные скамьи и стены были расколоты и взлетели на воздух, бетонные стены были разрушены. Артиллерийский огонь с обеих сторон быстро усиливался. Начался последний обстрел Берлина. Непроницаемая стена орудийных стволов медленно, но неумолимо смыкалась вокруг города. В монотонном ужасном громе разрывов снарядов и авиабомб треск стрелкового оружия можно было услышать только на самом близком расстоянии. В эту какофонию вплетался грохот рушащихся зданий.

Большевики взяли баррикаду и прорвались. Когда мы уезжали, противник уже висел у нас на хвосте. Солдаты Красной Армии преследовали каждого немца. Еще раз мы были окружены, и еще раз нам прорываться с боем.

Нашей следующей оборонительной позицией стал огромный заводской комплекс, на зданиях которого красовались огромные буквы АSEA. Он стал настоящей крепостью, которая на какое-то время сдержала противника. Потери русских были огромны, потому что мы могли стрелять в них буквально со всех сторон благодаря расположению фабричных зданий. Тогда они пустили в ход тяжелую артиллерию. Все вокруг пело и гремело, и ударная волна швыряла тебя, наполовину потерявшего создание, туда и обратно между стенами. Рушащиеся стены, потолки и железные балки погубили больше защитников, чем прямые попадания снарядов или осколков. Держаться в этом аду стало невозможно. Воздух был наполнен известковой пылью и пороховыми газами, а тут еще летающий щебень, скрученное железо и окровавленные куски тел — дышать было просто невозможно. И снова мы вырвались, хотя клыки смерти лязгнули буквально на волосок от нас.

Весь день мы с боем пробивались назад. Снова и снова попадая в окружение, мы пробивались по узким улицам и всяким закоулкам. Довольно часто нам приходилось проходить через линию фронта других подразделений, которые вели бой. Нам всегда удавалось прорваться, но наши потери росли. Иногда мы успевали забрать раненых с собой, иногда это было невозможно, их приходилось оставить на милость врага, хотя мы прекрасно знали о безжалостной жестокости, которую он проявлял по отношению к эсэсовцам. Бронетранспортеры уже давно были отправлены в тыл, и мы сражались, как пехота, вооруженные только стрелковым оружием, панцерфаустами и ручными гранатами. Мы уже не могли удержать ни одну позицию дольше чем на один час, а затем снова начинался бег наперегонки со смертью среди толпы солдат Красной Армии.

Мы не верили собственным глазам: такие массы солдат они бросили против нас. Они непрерывно бежали вперед с дикими воплями «Ур-ра!», но всегда при поддержке танков. Несмотря на это, огромное число русских пехотинцев лежало в лужах крови на улицах и во дворах или на подоконниках разбитых, обгорелых окон. Однако их атакующий напор не ослабевал ни на секунду. Потери русских в ходе этой битвы наверняка ужаснули бы любого командующего, но не советских маршалов, и их источник пополнений не мог иссякнуть. (После войны стало известно, что, по официальным данным, в ходе битвы за Берлин погибли 300 000 солдат Красной Армии.)

Повсюду мелькали горожане. Они просто не успели убежать от наступающих русских, которые с юга обошли город и сейчас находились чуть западнее его в Потсдаме. Их наступление развивалось с такой головокружительной быстротой, что большинство путей выхода из Берлина было перерезано, прежде чем кто-либо узнал об этом.

Однако широкий поток беженцев все равно двигался в направлении Потсдама и на северо-запад к Науэну. Но даже если десятки или сотни тысяч людей сумели выбраться из кольца окружения, все равно в нем остались миллионы, которые ничего не могли поделать. Общественный транспорт встал. Эти несчастные могли найти только тележку или велосипед, поэтому оказались не в состоянии вывезти своих детей и самые необходимые пожитки. Для начала им предстояло пробраться через руины огромного города, сквозь кольцо окружения, причем на всех улицах валялись разлагающиеся трупы людей и лошадей.

Те, кто решил или вынужден был остаться, попрятались в подвалы. В конце концов, они к подобной жизни уже привыкли. Берлинцы стали пещерными людьми ХХ века! Там, внизу, они собирались вместе, с тревогой ждали непонятно чего, мучились, вслушивались в звуки битвы. Они чувствовали, как содрогается земля при взрывах снарядов, как с грохотом рушатся дома над ними.

Десятки тысяч перепуганных людей погибли под обрушившимися грудами камней. Но что еще хуже — многие были отрезаны от внешнего мира завалами и обречены на медленную смерть от голода и жажды, они медленно сходили с ума, пока смерть-избавительница не освобождала их. Те, кто выжил, были вынуждены экономить каждую каплю воды, каждый кусок хлеба. Попытка выбраться из подвала, чтобы набрать воды в колонке на ближайшем перекрестке, означала прогулку на свидание со смертью. В городе все гремело и пылало. Безжалостные снаряды находили свои жертвы повсюду.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное