Читаем Я – доброволец СС. Берсерк Гитлера полностью

Но проехать через Берлин было тяжким испытанием для психики любого человека. Конечно, звуки битвы уже давно стихли, а гигантские пожары погасли. Однако впечатление от увиденного было поистине ужасным и душераздирающим. Во время боя мы просто сражались за свою собственную жизнь. Сквозь густой дым, затянувший все вокруг, у нас не было возможности видеть то, что происходило на самом деле, а потому у нас не было четкого представления о настоящих масштабах разрушений. Теперь же для нас все стало гораздо ясней и острей. Даже при том, что уже прошло несколько дней с момента окончания боев, на улицах все еще валялось множество трупов, зато людей практически не было видно. Лишь кое-где можно было увидеть стариков или старух, либо женщин с грязными и оборванными детьми, которые пробирались среди развалин. Во многих местах улицы были завалены подбитыми танками, орудиями, сожженными автомобилями и всяческим хламом. Все время мы проезжали мимо хорошо вооруженных вражеских патрулей. У большинства солдат Красной Армии была типичная монгольская внешность.

Потомки Чингисхана взяли власть над Берлином. У них уже было полно времени на то, чтобы приколотить таблички с названиями улиц на русском языке, тут и там мы видели пропагандистские плакаты с фотографией Сталина гигантских размеров. Мортц-штрассе — Бюлов-штрассе — Потсдамер-штрассе — Лейпцигер-штрассе — Старый город — Ландсбергер-штрассе — Ландсбергер-аллее — теперь все это превратилось в развалины, груды битого кирпича и камней, почерневшие от пожаров скелеты домов с пустыми оконными рамами, за которыми ничего не было. Повсюду царило невероятное, неописуемое опустошение. Могло ли это место когда-нибудь снова стать городом, домом для людей? Любой бы, кто решил убраться здесь, ужаснулся бы, видя груды развалин.

И вот наконец мы выехали из ужасного города-призрака в пригород. Колонна проехала за ограду из колючей проволоки, вдоль которой стояли многочисленные часовые, и остановилась перед большим кирпичным зданием, которое было похоже на школу. Нам приказали выйти из машин и вынести носилки. Здание уже было битком набито. Поэтому носилки пришлось ставить на лужайку, где другие легкораненые пленные уже устанавливали палатки. Вокруг лежало много немецких солдат, наверное, три или четыре тысячи.

Мне посчастливилось встретить человека, служившего в третьей роте. Он прибыл сюда из такого же госпиталя в Шенеберге и рассказал мне, что здесь также находилось два американских офицера — добровольцы из Ваффен СС и несколько шведов из Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер», которым немецкие врачи просто отказались оказать помощь выбраться отсюда. Как ни странно, им все-таки удалось сбежать, американцы и шведы просто «потерялись» в беспорядке, который начался перед перевозкой. Он также выяснил, что этим же вечером нас собираются переправить на восток, сначала во Франкфурт-на-Одере, а потом еще куда-то…

Мне больше не хотелось задерживаться здесь ни минуты! Я узнал, где находится офис коменданта лагеря, он располагался на вилле в нескольких сотнях метров от лагеря. Мне удалось убедить одного из охранников, между прочим, все они были женщинами, провести меня туда. Главную роль сыграл мой паспорт, которым я махал перед ее носом. Комендант согласился встретиться со мной. Поэтому я отряхнул одежду, гордо выпрямился, выпятил грудь и зашагал вперед. Моя речь звучала, как хорошо зазубренная шпаргалка: «Я — шведский инженер, учившийся в Берлине. К сожалению, я был ранен во время сражения и оказался здесь по ошибке. Меня немедленно нужно освободить, чтобы я мог отправиться домой». Ну, и так далее.

Генерал ладонью отогнал облако дыма от своей папиросы, пристально посмотрел на меня, развалившись в своем удобном кресле. Мебель такого качества вряд ли можно было встретить в Советском Союзе.

Ничего, ничего.

Действительно, он не мог сделать ничего. Мой паспорт не произвел на него никакого впечатления. Он посоветовал мне обратиться к военному коменданту во Франкфурте. Ага, подумал я, это означает, что я так и буду получать один и тот же ответ, пока не достигну конечной станции на Урале.

Слегка обеспокоенный, я возвращался в лагерь, в то время как кровожадная советская амазонка угрожающе приставила ствол оружия к моей спине. Через некоторое время я предпринял дерзкую попытку сбежать. Я приблизился к одной из охранниц у входа, показал ей свой паспорт и сказал, что имею право пройти.

Не понимаю, — ответила она, злобно уставившись на меня и сняв автомат с предохранителя.

Я сразу отступил, но не сдался. Я только решил дождаться удобного момента. В одном из карманов моей куртки я нащупал пачку сигарет, которые мой заботливый ангел-хранитель положил туда. Затягиваясь сигаретой, я постоял около выхода.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное