Мы, заинтересованные фразой «Хрущева на Маленкове», спросили, в чем дело. «… Это у нас артель художников тут работает… трафаретчики, конечно… А у нас много скопилось, знаете, Сталиных, Кагановичей… не пропадать же холстам. Я им говорю — не надо Хрущева на Сталине или Кагановиче, они с усами… которые — тех давайте на Буденного переделывайте…»
… Помните, когда-то…когда мы учились в школе, мы все непременно писали сочинения на тему «Образ русской женщины в литературе»…Мы вспоминали Татьяну, Волконскую, Трубецкую, Неточку Незванову и Соню Мармеладову…
Мы много что вспоминали, и могли ли знать тогда, в детстве, какая судьба, горестная, трудная, страшная, выпадет на долю русских женщин, советских женщин в тот период, который называется периодом построения социализма и коммунизма в стране «Советский Союз».
… Мы живем с вами в таком странном и удивительном мире, где уже сегодня всякие политические партии, общественные течения настолько спутались и смешались, что порою лидеры этих партий, лидеры этих общественных, политических течений сами уже не очень понимают, что они значат… А права человека — это нечто совершенно конкретное, это можно каждый раз ткнуть пальцем и закричать: «Здесь, в этой точке земного шара, нарушаются права человека, здесь плачут женщины и дети, здесь несправедливо преследуются люди за свои убеждения, за право говорить то, что они думают, за право выступать против несправедливости и лжи…
… Начинать свою итальянскую поездку я должен был с Флоренции, куда меня пригласили выступить на конгрессе, посвященном свободе творчества… Встретил нас устроитель с современным испугом на лице: «Знаете что, господин… синьор Галич, хорошо, вы скажите речь, только, пожалуйста, покороче, но песен не надо петь: мы боимся… Могут произойти беспорядки, они могут ворваться в зал, они грозились выбить стекла, подложить бомбы и так далее, так что, знаете, пожалуйста, постарайтесь очень коротко выступить и не пойте ничего».
… Я сказал, что меня просили не петь и что я понимаю эту просьбу. Вероятно, она вызвана тем, что я все-таки нахожусь в Италии, в стране, знаменитой своей музыкой и своими певцами, и что здесь мое пение может показаться просто оскорбительным; поэтому я петь не буду, а просто прочту, вернее, прочтет Марья Васильевна Олсуфьева по-итальянски текст моей песни «Молчание — золото» («Старательский вальсок»)…
… Замолчанный, полунищий, Волошин умер в Крыму, в Коктебеле, сорок пять лет тому назад, в августе тридцать второго года. Его не печатали, не издавали, его замучили всевозможными бюрократическими справками, хотели отнимать его дом, хотели его выселять; и почти совсем незадолго перед своей смертью он написал такие вещие строчки:
Эти стихи Волошина, давно уже списанные украдкой, ходят по русской земле.