Лашом на одном из снимков — в профиль, наблюдает с легкой улыбкой, чем занимаются его компаньоны, торс его обнажен, нижнюю половину закрывает спинка кровати. На втором снимке он смотрит прямо в объектив, светло при этом улыбаясь. Позади, над его плечом — один из парней, второй свернулся калачиком внизу, его затылок заслоняет бедра Лашома, положившего правую руку на бедро партнера — происходит, надо полагать, акт феллацио.
Фотографий, по словам перебежчика, было много. Среди них и более выразительные, но он отобрал те, на которых лучше всего виден и узнаваем Лашом.
— Просто не верится, что человек, которому есть что терять, подверг себя столь нелепому риску, — заметил Баум.
— И я так думаю, — согласился Алламбо.
— Зачем он это сделал, как ты считаешь?
— Я чиновник, а не психиатр.
— Нелепый риск, — повторил Баум, — Чего ради?
…Именно эти слова и выкрикнул Антуан Лашом на следующий день, когда на его стол легли чертовы снимки, — Да разве нормальный человек позволит себе эдакое приключение за железным занавесом? Отвечайте, Баум!
— Это меня и удивляет, господин министр.
— И что дальше?
— На обоих снимках вас легко узнать…
— Значит, это дьявольски ловкая подделка.
— Наши эксперты утверждают, что снимки подлинные.
— Не могут они быть подлинными — я сроду такими делами не занимался. Женщины — да, тут я, наверно, чересчур… Признаю. А уж эти русские любят в помойке порыться…
Баум только плечами пожал, покраснев слегка. Он чувствовал себя не в своей тарелке и не знал, как продолжить разговор. Проводить исследование не позволено, так Вавр сказал. Надо заставить Лашома признаться — и тогда опять пойдем к премьер-министру за разрешением действовать. А если тот не разрешит? Что ж, они работают на государство, а не на премьера, который и сам может оказаться…
Баум не стал доводить мысль до конца. Тут уж соображения посерьезнее, пусть решают самые высокие инстанции… Сколько зла и бед от этих перебежчиков!
…Однако Лашом и не думал ни в чем признаваться. Да, на снимках изображен он, но подобных сцен никогда не было.
— Ловкий фотомонтаж, я о таком слыхал.
— Наши специалисты уверены, что это не монтаж.
— Гроша ломаного их мнение не стоит, тоже мне специалисты, воскликнул Лашом, — Наверняка существует оборудование, позволяющее проделывать такие штуки. Пусть поищут.
— Они следят за появлением технических новшеств, — сказал Баум, отметив про себя сдержанность собеседника: тот, хотя и разгневался, но не изобразил бурного негодования, что могло бы послужить доказательством его вины. Лашом отнесся к делу скорее как к технической проблеме. Разглядывая снимки, признанные подлинными, он повторял, что никогда не был в той комнате, да ещё голым, с парой нанятых парней, да ещё где-то за железным занавесом.
— Вы считаете меня полным идиотом. Когда вся эта история прояснится, я вам попомню.
Совсем уж отчаявшись и не зная, как выйти из тупика, Баум высказал такое предположение:
— Допустим, снимки смонтированы. Но ваши-то фотографии ведь настоящие? Есть у вас семейный альбом?
— Конечно.
— Вы фотографировались когда-нибудь на пляже или в бассейне?
— Разумеется, такие снимки в альбоме есть.
— Не забирались в вашу квартиру воры? Или, может быть, в загородный дом в Ивлине?
— Никогда.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
— Снимки из альбома не пропадали?
— Откуда мне знать? Мы не проводим вечера, вздыхая над семейным альбомом.
— Понимаю, господин министр, но все же проверьте, когда будете дома. Кстати, альбомы в Париже или за городом?
— Думаю, за городом.
— Можете посмотреть их сегодня?
— Нет. Завтра вечером.
— Сразу сообщите мне результат, пожалуйста.
— Почему наша служба безопасности пользуется услугами некомпетентных специалистов, которые не в курсе новейших технологий? А может, у русских в этой области значительное преимущество?
Баум почувствовал, что инициатива от него ускользнула. Пришел с фотографиями, изобличающими Лашома, а теперь вот приходится защищать своих подчиненных.
— Я прикажу, конечно, повторно проверить снимки. Особенно если обнаружится пропажа из альбома.
Выходить за рамки разговора о подлинности фотографий нельзя, иначе ступишь на опасную почву: возможная виновность министра обсуждению пока не подлежит, а то бы пришлось обвинить его во лжи. Как можно?
— В загородном доме есть прислуга?
— Нет. Когда мы оттуда уезжаем, дом запираем, а горничная уезжает с нами.
— Прошу прощения, господин министр, я бы хотел, чтобы завтра с вами поехал наш сотрудник, он может оказаться полезным.
— Я не хочу, чтобы эту дурацкую историю раструбили по всему департаменту.
— Поедет мой заместитель Алламбо — человек абсолютно надежный.
— Хорошо. Пусть свяжется со мной.
Альфред Баум проинструктировал своего заместителя: