Антипа отнюдь не был единственным царственным евреем в Иерусалиме. Елена, царица Адиабены, маленького государства на территории современного Северного Ирака[68]
, обратилась в иудаизм и поселилась в Иерусалиме, где провела вторую половину своей жизни. Елена построила дворец в Городе Давида, пожертвовала в Храм золотой светильник, который водрузили на врата святилища, а во время неурожая закупала для голодающих зерно в Египте и финики на Кипре. Царица Елена, скорее всего, тоже была на Пасху в городе; и скорее всего, на праздник она надевала украшение, недавно найденное археологами в Иерусалиме: крупную жемчужину, оправленную в золото, с двумя изумрудными подвесками. Иосиф Флавий утверждает, что на Пасху в тот год пришло в Иерусалим 2,5 миллиона паломников. Это явное преувеличение, но в городе действительно собрались евреи “из всех царств”, от Парфии и Вавилонии до Крита и Ливии. Подобное скопление народа ныне можно наблюдать разве что в Мекке во время хаджа. По иудейской традиции, каждая семья на Пасху приносила в жертву агнца: город был запружен блеющими барашками, в жертву было принесено 255 600 животных. Повсюду царило оживление: паломникам надлежало совершать омовение в микве всякий раз, когда они направлялись в Храм; жертвенные агнцы продавались у Царской стои. Не каждый мог найти себе ночлег в городе. Тысячи паломников, в том числе Иисус, ночевали в окрестных селениях или прямо под городскими стенами. В воздухе витал запах горящего мяса и пьянящий аромат курений, звуки труб возвещали время молитв и жертвоприношений. Внимание всех и каждого было приковано к Храму, и за всем происходящим в городе настороженно наблюдали римские солдаты со стен крепости Антония.Иисус прошел в портик Царской стои – гудящий, красочный, многолюдный центр пасхального Иерусалима, где паломники собирались, чтобы организовать ночлег, пообщаться со знакомыми и обменять деньги на тирское серебро, за которое продавались жертвенные барашки, голуби или волы. Не собственно Храм, не один из его внутренних дворов – именно Царская стоя была самым доступным публичным пространством во всем храмовом комплексе, одновременно форумом и торговой площадью. Иисус резко осудил порядки, установившиеся в Храме: “Не соделался ли вертепом разбойников в глазах ваших дом сей?” Он опрокинул столы менял, цитируя и развивая пророчества Иеремии, Захарии и Исайи. Его обличения привлекли внимание, впрочем, недостаточное, чтобы стать поводом для вмешательства храмовых стражей или римских солдат.
Проведя еще одну ночь в Вифании, Иисус вернулся в Храм[69]
на следующее утро и вступил в полемику со своими критиками. Евангелисты называют фарисеев “врагами Иисуса”, но это скорее отражает ситуацию, сложившуюся во второй половине I века, когда они писали свои книги. На самом деле фарисеи были по-настоящему благочестивой и к тому же очень близкой к народу религиозной группой, и некоторые их идеи вполне могли совпадать с учением Иисуса. Его истинным врагом была храмовая аристократия. Иродиане, одна из храмовых партий, сторонники независимости от Рима, провоцировали его вопросами, стоит ли платить римские налоги. Иисус ответил: “Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу”.Но затем он предостерег воодушевленную толпу проповедью о неизбежном апокалипсисе, который, разумеется, должен начаться именно в Иерусалиме. Хотя у иудеев были различные взгляды на пришествие Мессии, большинство соглашались, что Господь придет, чтобы совершить Свой Суд над миром, и за этим последует создание царства Мессии со столицей в Иерусалиме. “Вострубите на Сионе трубою знамения святых! – призывала Соломонова Псалтирь, написанная вскоре после распятия Иисуса. – Возгласите в Иерусалиме глас благовествующего! Ибо смилостивился Бог над Израилем”. Поэтому последователи Иисуса спросили его: “Скажи нам, когда это будет? И какой признак Твоего пришествия и кончины века?” “Бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш придет”, – ответил он, однако вкратце описал грядущий апокалипсис: – “Восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам, [прежде чем увидят они] Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силою и славою великою”.
“Подстрекательские” речи Иисуса, видимо, серьезно встревожили римского прокуратора и высших священников, которым, говорил он, не следовало ждать милости на Страшном суде: “Змии, порождения ехиднины! Как убежите вы от осуждения в геенну?”