Немного придя в себя, охающий, стонущий и поминутно сгибающийся пополам Федор Погодин, хромая, занял свое место у лебедки, тянувшей трал. Странно, но морская болезнь прошла, словно ее и вовсе не было.
Позднее, за ужином, сосед по каюте объяснил ему, в чем дело. Здесь действовала уравниловка – заработок делился на всех, независимо от реального вклада в него того или иного члена экипажа. Во всяком случае, матросы получали одинаковую зарплату, и никто не собирался терпеть "мертвые души", вкалывая "за себя и за того парня". Новичкам давали две недели на адаптацию, после чего к самым упорным страдальцам применялись крутые меры народной медицины, которые испытал на собственной шкуре Погодин.
Потом были месяцы каторжного труда и короткие стоянки в портах, когда командный состав, и в первую очередь работавшие на корабле женщины, покидал судно, не дожидаясь, когда с пирса подадут сходни. Подонки, которыми на девяносто пять процентов был укомплектован экипаж, по несколько дней беспробудно пили и страшно, не по-людски буйствовали. Однажды на корабле насмерть замучили затащенную с берега проститутку. Ее с хриплым гоготаньем резали ножами и тушили на ее теле сигареты, на секс в обычном понимании эти люди были уже не способны. Труп бросили в трюм, а потом просто выкинули в море, как мусор, нимало не заботясь о том, утонет он или будет продолжать плавать на поверхности. Один вечер, неосторожно проведенный за игрой в карты, стоил Федору Погодину полутора лет этого рабства. Отдав наконец фантастический по тем временам долг, Погодин покинул судно, так и не заработав больших денег. Пока он плавал, не подавая о себе вестей, его мать тихо умерла, оставив ему скудно обставленную однокомнатную хрущевку, которую предприимчивые соседи недолго думая сдали каким-то приезжим.
Сошедший на берег матрос второго класса Погодин быстро решил жилищную проблему, выставив квартирантов пинком под зад. Хорошенько начистив физиономию соседу, он вытряс из него часть полученных от квартирантов денег, которых хватило ему на полмесяца.
На кладбище Погодин не пошел.
Следовало как-то обустраиваться на суше: морской романтики матрос второго класса нахлебался по самое некуда. Слегка протрезвев, Федор перешерстил старые связи и нашел среди друзей детства парочку таких, которые могли оказаться полезными. Поступив с помощью одного из них на заочное отделение строительного техникума, Погодин одновременно с этим получил место заведующего овощным магазином, оказавшееся настоящим Клондайком для того, кто умел искать золото. Погодин с удивлением обнаружил, что он это умеет: полтора года плавания не прошли даром. Корабль, который, по словам знающих людей, был кое в чем покруче зоны, не сделал Погодина тверже или умнее, но научил быть жестоким и хитрым. Это было все, что требовалось для успеха. Фуры, под завязку наполненные плодами солнечной Молдавии, одна за другой уходили налево, деньги немедленно пускались в оборот, принося новые деньги. Состояние Погодина росло в геометрической прогрессии, и он уже начал подумывать о том, чтобы заняться делом посерьезнее, чем воровство яблок и персиков, но тут грянула андроповщина, кто-то из друзей и покровителей прикрыл свой толстый зад Федей Погодиным, и преуспевающий бизнесмен получил на всю раскрутку – десять лет с конфискацией. У него хватило ума не называть никаких имен, оставив свои знания при себе, и, выйдя на свободу в веселом девяносто втором, сильно поумневший Федор Андреевич призвал кое-кого к ответу. Проделал он это весьма умело, обложив своих бывших друзей со всех сторон так, что тем некуда было податься. Десять лет отсидки принесли ему триста тысяч долларов чистого дохода и непыльное место менеджера в спортивном клубе "Атлет". Круги высокопоставленных знакомых мелкого жулика Погодина и честного до идиотизма ветерана советского спорта Ставрова, как оказалось, пересекались сразу в нескольких точках, так что проблем с трудоустройством не возникло. Старый дурак даже не знал, кого берет на работу.
Несколько лет Погодин прожил, просто отдыхая: его новые обязанности были высокооплачиваемым валянием дурака после того, чем ему приходилось заниматься десять лет подряд. "Атлет" тоже был Клондайком, но разрабатывать эту золотую жилу как следует мешал Ставров с его идиотскими заскорузлыми принципами, полнее всего выражавшимися лозунгом: "Выше знамя советского спорта!".