— Идём, осквернитель, — не сказал, а отрезал один из стражников. Огрубевшие руки палача — и покрытая мозолями душа.
— Хорошо, — Шаартан хранил потрясающее, холодное как смерть спокойствие.
Юный некромант понимал, что это — конец. Эльвира, наверное, в тот же вечер рассказала родителям, что Шаартан пользовался какой-то непонятной силой. В городе была хорошо известна магия — и любимая вполне могла отличить «некру» от разрешённого магического искусства. Ведь с самого детства всех жителей города пугали историями об осквернителях духов предков, кровопийцах, пожирателях трупов…
А ещё холодным — даже ледяным — делало Шаартана осознание того, что его предала любимая. Человек, ради которой он хотел добыть луну и звёзды с небосклона, показать все чудеса мира, дозволенные и недозволенные, рассказать тысячу и одну историю старика Махтуна, отправиться в путешествие по Хэвенхэллу, каждый день удивляя и даря радость… Этот человек предал некроманта… Все слова о верности — во прах, все речи о справедливости (ведь некромант своей «некрой» спас девушку!) — в огонь, а веру — в бездну…
— Что вы смотрите на меня так, люди? — и всё-таки Шаартан не выдержал взглядов, убийственно колких, невообразимо злобных, приторно горьких взглядов соседей и знакомых. — Вы ненавидите меня за то, что я другой?
Молчание было ему ответом. Горькое, насмешливое, молчание сотен палачей… А дом сына Шары уже поднимали вверх дном, ища малейшие намёки на запрещённые манускрипты и предметы для сотворения магии смерти.
— Признаёшь вину? Не споришь, что ты — некромант? — бусинки хитрых глаз.
Кадий не отрывал прожигающего душу насквозь взгляда от Шаартана. Маленький, сухонький старик с громоподобным голосом и ужимками постаревшего арлекина. Суд был скор, но каким ещё он мог быть? Не любят люди того, чего понять не в силах, стараются отделаться побыстрее, а после руки вымыть, да потщательней. Вот и этот седобородый, лысый как перепелиное яйцо кадий намеревался отделаться от Шаартана побыстрее.
— Даже если б не признал — обвинили бы, шутя, шуты старинных драм…
Юный некромант как никогда был близок с сумасшествию. Пускай его лицо казалось глаже зеркала, спокойней покрытого кромкой льда озера — но внутри… О, внутри Шаартана дымили горнила тысяч бездн, бурлила, магма души, надрывались клапаны и шестерёнки сердца. «И она — предала… За то, что я не маг и не герой, не дервиш, не поэт, не человек, не зверь — за то, что я иное…»