Звуконепроницаемая обшивка поглощала и голоса людей, и фон аэропорта. Он обнял Паулу. И вдруг понял, что мечтал об этом все эти долгие дни. Он улыбнулся ей. Его набухшие от бессонницы веки закрылись.
Глава 15
Чистилище
60
Лихачев в сильном волнении всматривался в навигационно-плановый дисплей, прибавив на нем яркости. Он изучал метеоусловия по пути следования борта. Сейчас самолет летел «где-то над Атлантикой»…
Он часто вспоминал короткую, отнявшую немало нервов посадку диверсионной команды. У экипажа Лихачева схожих ситуаций не было. Подполковник вспомнил, что в июне в аэропорту Амстердама произошел инцидент с министром иностранных дел России. Спецборт, который пилотировал знакомый Лихачева, был задержан на час, а кортеж Лаврова окружен службой безопасности аэропорта, как только выехал на поле. Членам делегации и журналистам было предложено выйти из машин и автобусов и проследовать для особого досмотра в специальное помещение. Министра проводили в зал для официальных делегаций. Голландские спецслужбы потребовали досмотра самолета, им было отказано. Повышенные меры безопасности были вызваны тем, что в амстердамском аэропорту был похищен грузовик с контейнером, в котором находились бриллианты на миллионы долларов. А грузовик не спасла даже усиленная охрана. Он просто исчез с летного поля. Испарился. Были другие версии: наркотики, бриллианты, даже тюльпаны на борту министра[5]
.Июньское происшествие с Лавровым чем-то смахивало на отдельные эпизоды в миссии спецпредставителя Федорова. И Лихачев, невесело усмехнувшись, подумал: может, на борту главы МИДа тоже находилась диверсионная группа. Это всем прикрытиям прикрытие.
Слева по курсу остались Бермудские острова. В том неспокойном районе дисплей был закрашен кровавым пятном. Прямо по курсу другие цвета: от оранжевого (облачно, умеренная турбулентность) до зеленого. «Облачно, но безветренно», – мысленно озвучил картинку командир экипажа.
Этот «благоприятный» участок находился в пятидесяти градусах к западу от Гринвича и на тридцатом градусе северной широты. Через эту точку проходили морские пути на Лондон, Гамбург, Осло, Стокгольм,
Лихачев обернулся. Штурман снова по старинке высчитывал на штурманской линейке. Командир экипажа на этот раз спросил его взглядом, отдавая себе отчет в том, что каждое слово будет зафиксировано бортовым самописцем; его можно отключить, тумблер над головой, но за это по возвращении по голове не погладят.
«Есть расчет?»
«Да».
«Ну давай! – нервничал командир экипажа, мысленно призывая генерала. – Отдавай свой приказ! Самое время и самое место…»
Лихачев глянул на выкладки штурмана. «Шесть минут», – вихрем пронеслось у него в голове. Встречный ветер родил план, как поторопить Брилева.
Он шепнул штурману:
– Посмотри, где генерал, что он делает.
Через полминуты последовал доклад:
– Сидит на своем месте, пьет кофе. Я заметил, он бросил взгляд на часы.
– То, что нужно!
«Давай», – подстегнул себя Лихачев.
Лихачев снял наушники, пригладил волосы и вышел из кабины. На несколько мгновений задержался у шторки, разглядывая салон.
Как и три дня назад, он шел по проходу и касался крайних кресел. Убирал руку, если место было занято. Он поравнялся с Брилевым, но даже не посмотрел в его сторону. Лихачев включил секундомер и очень надеялся, что остановит его по прошествии пяти минут сам Брилев. Он полагал, что активизировал генерала своим появлением. Во всяком случае, оно не останется без внимания генерала.
Лихачев прошел в багажное отделение. У него было сто причин появиться здесь, и любая устроит Брилева, если он проследует за пилотом. Например, проверить вентиляцию или крепление одного-единственного контейнера. Здесь самое удобное место, чтобы отдать последнее распоряжение. Но Лихачев видел мрачную картину будущего: генерал стоит, положив руку на спинку командирского кресла, и контролирует каждое движение пилота. Он обязан убедиться, что поворот тумблера в рабочее положение подтвержден приборами: гидравлика сработала, люк открыт.
Джеб не спал. Он смотрел прямо перед собой на яркие спасательные жилеты, упакованные в прозрачный пластик и прижатые к стене стяжными ремнями. Он гнал прочь все мысли, отчего в голове вертелись обрывистые, незаконченные фразы. Одни вопрошали и захлебывались, другие восклицали и также пускали пузыри. И сам он не видел будущего.
В отсеке было прохладно. Не больше двенадцати градусов, навскидку определил Блинков, мигнув от короткого всполоха синей лампы на потолке.