А потом подкралась к двери, сделанной из стекла и увидела, что Воронов лежит на животе, положив руки под голову. По его спине стекали капли пота, сам он был уже раскрасневшимся, как пирожок в духовке. Даже отсюда было видно, какое тренированное тело у этого хама и злыдня — ни одного лишнего килограмма, а попа, обтянутая купальными трусами, так и вовсе представляла собой идеальное скульптурное творение.
Я же подумала, что все складывалось как никогда хорошо! Видимо, звезда удачи была на моей стороне. Я достала ключ из кармана и всунула в замочек двери. Но вдруг, услышав звяканье брелка, Воронов повернул свое лицо в мою сторону. И тут же хищная улыбка скользнула по его лицу.
— А, это ты, подстилка! Так вот где вы проводите время! А отца тут нет! Он еще не подошел. Но не думай, я не оставлю вас наедине, обойдешься!
На самом деле, я не очень хороший человек. Я хотела закрыть Дениса Воронова на замок и дождаться, когда бы он умолял меня открыть дверь парилки, а я бы взамен потребовала больше никогда не зубоскалить в мой адрес. Сама не знаю, откуда во мне вдруг родилась такая странная и очень смелая идея, но после того, как он обозвал меня утром подстилкой, все мои мысли были заняты только этим планом.
Но после того, как он легко и походя оболгал меня и Павла Несторовича, как посмеялся над светлым дочерним чувством, которое я к нему испытывала, во мне вдруг снова щелкнул какой-то тумблер.
Не помня себя, я распахнула дверь парилки, схватила березовый веник, который томился в тазу с горячей водой и кааак замахнулась на удивленную спину сына своего начальника, кааак начала молотить по ней со всей своей силы!
Воронов даже не успел среагировать — он только охнул и схватился руками за конец деревянной скамьи, я же не жалела сил и хлестала, хлестала его по ровной спине, накачанным ногам, упругой заднице.
Вложила всю свою злость, все свое негодование, все свое отторжение к этому человеку, образу его мыслей и ценностям. Припомнила разговор в телекомпании, то, как он решил отвести меня на вокзал, и все те взгляды во время его проживания в этом доме.
В общем, вложила всю свою силушку богатырскую в это дело. Спина покрывалась слоем опадающих листиков, которые живописно приклеивались к телу, веточки летели во все стороны, становилось жарко и тяжело, рука уже заболела от таких махов порядочной силы, но останавливаться я не собиралась.
— Это тебе за работу! — прошипела я, полоснув по плечам.
— Это тебе за вокзал! — шлепнула пониже спины.
— Это тебе за подстилку! — ударила по икрам, и тогда только он пошевелил ногами.
Спустя вечность из меня будто вышел весь воздух. Я просто устала. И, бросив веник к ногам, готова была опуститься на скамейку рядом с Вороновым — было реально жарко!
И только тут я поняла, что мужчина не шевелится. Он как вытянул руки вперед, так и лежал, пока я полосовала прутиками веника его тело. Мне стало страшно. Ноги сами собой подкосились.
Что я наделала?
Опять моя натура взяла верх! Господи, да когда же мозги заработают в моей голове? Этот Воронов действует на меня отравляюще, всю мою нервную систему расшатал!
— Эй, — ткнула я его в плечо, склонившись. — ЭЭЭй!
Он не подавал признаков жизни.
У меня перед глазами пронеслась вся жизнь. Я поняла: ни за что ни про что угробила человека. Вот так просто взяла и лишила жизни!
Несмотря на жару, царившую в сауне, меня пробрал мороз. Как страшно!
— Господи, очнись, очнись! Только не умирай на моих руках, я себе этого не прощу! — зашептала, как в бреду, пытаясь перевернуть лицом кверху ужасно тяжелое тело мужчины. Он не поддавался. Тяжеленный, как камень, этот горячий Денис Воронов. Горячий, кстати, во всех смыслах этого слова…
Я понимала: надо вытащить его из сауны на воздух, а уже потом звать на помощь или обливать водой, или еще что-то. Голова практически кружилась от страха, мысли натыкались друг на дружку и толком думать все никак не удавалось. Как и сдвинуть с места Воронова.
Упав на колени, я попыталась снова его перевернуть, как вдруг не понятно каким образом тело мое взвилось в воздух, все закружилось перед глазами, и я оказалась сидящей верхом на коленях живого и невредимого Воронова. Который, в придачу ко всему, еще и ухмылялся белыми ровными зубами на покрасневшем от жары лице.
Он поиграл бровями и хмыкнул.
— Что? Испугалась?
От шока я не могла не то что двинуть рукой, чтобы влепить ему пощечину, я даже сказать ничего не могла. Мое тонкое платье намокло и прилипло к телу, и оттого жар бедер мужчины ощущался так сильно, будто между нами и не было этой тонкой текстильной преграды. От Воронова буквально шли пары, как будто он сам был печкой. Руки его легли на мою талию, заставив буквально прижаться к горячей груди.
— ААА! Так вы живы! — буквально взвилась я, как только первоначальный страх прошел и наше положение тел становилось все более двусмысленным. — Очень жаль!