Потом ему надоело идти вдоль реки, и он свернул в первую же улочку. Его встретила плотная стена духоты. Прибрежный ветер сюда не проникал. Здесь не было простора, как на проспектах, где жили европейцы. Домишки стояли впритык, с широко открытыми окнами. Они были построены из всего, что оказалось под рукой у строителя. Тину подумалось, что он спустился в подвал Рангуна: узкий, грязный и шумный. На такой жаре запах пота и мочи становился особенно зловонным. В сточных канавах валялись сгнившие фрукты, объедки, обрывки бумаги и куски тряпок. Возле домов на скамейках и табуретках сидели их жители, загораживая и без того узкий тротуар. Одноэтажные магазинчики ломились от всевозможных товаров: рулонов тканей, чая, трав, овощей, лапши и, конечно же, риса. Тин совсем недавно узнал от дяди о существовании множества сортов риса, каждый из которых имел свой оттенок вкуса. Прохожие смеялись и говорили на непонятном языке. Многие смотрели на него как на чужака, которому нечего здесь делать.
Может, не сердить их и уйти? Тин закрыл глаза. В окружающих звуках не было угрозы. В тесных кухнях шипел жир на разогретых сковородках. Женщины месили тесто, резали мясо и овощи. С верхних этажей доносились детские крики и смех. Голоса на улице не казались враждебными. Как и сердца.
Тин шел дальше, то закрывая глаза, то открывая их снова. Ему хотелось впитать все картины, все звуки и ощущения, чтобы сохранить их для Ми Ми. Она ведь наверняка станет расспрашивать его про жизнь в столице.
Вскоре китайский квартал сменился индийским. Здешние жители были выше ростом и заметно смуглее. Однако воздух не стал свежее, а уличная толчея — меньше. Просто из одного подвального помещения он перешел в другое. Но запахи здешней еды оказались более знакомыми. Пахло карри и имбирем, лимонной травой, красным перцем. Прохожие не обращали на него внимания, зато Тин заметил, что по звукам сердца невозможно определить, находится ли он в китайском или индийском квартале. Точно так же сердца англичан и бирманцев бились одинаково. Различия были лишь в возрасте, здоровье и настроении человека.
Ранним вечером Тин подошел к пагоде Суле, где его ждал дядин водитель. Они поехали мимо озер. В надвигавшихся сумерках водная гладь была розоватой, отражая последние краски темнеющего неба.
А дома его уже ждал У Со. После операции дядя и племянник обедали вместе. В свой первый зрячий день Тин Вин не притронулся к еде, сославшись на жару и отсутствие аппетита. На самом деле он был настолько взбудоражен, что не думал ни о каком рисе и карри. У Со не настаивал. Его больше интересовало, как племянник провел первый день без слепоты: куда ходил, что видел. За этими вопросами ясно читался главный: «Как тебе мой подарок?»
Вопросы лишь усилили замешательство Тина. Ему не хотелось делиться с У Со наблюдениями, ощущениями и мыслями. Все это он берег для Ми Ми. И в то же время Тин опасался показаться дяде неблагодарным и невежливым. Он нашел компромисс, рассказав лишь малую часть своих впечатлений. Дядя кивал и улыбался.
Вскоре Тин почувствовал, что У Со не очень-то и слушает его рассказы. Дядя рассеянно кивал, а сам, похоже, думал о своем. В пятый вечер Тин решил это проверить и повторил вчерашний рассказ. Дядя ничего не заметил. Он не слушал Тина и не интересовался его жизнью. Тина это вполне устраивало. Он выслушивал повторяющиеся вопросы и давал на них повторяющиеся ответы. Так продолжалось из вечера в вечер. К счастью, рассказы Тина длились не дольше двадцати минут. Столько, сколько требовалось У Со, чтобы поесть. Дожевав последний кусок, дядя обрывал Тина на полуслове и говорил, что у него еще есть дела. Пожелав племяннику доброй ночи и удачного дня, У Со покидал столовую.
Сегодня привычный ритуал был нарушен. У Со стоял в коридоре вместе с гостем — невысоким коренастым мужчиной. Оба постоянно кланялись друг другу и говорили на непонятном языке. Увидев Тина, дядя кивком указал ему на дверь своего кабинета. Тин послушно направился туда, уселся в массивное кожаное кресло и стал ждать. В кабинете было сумрачно. По стенам, от пола до потолка, тянулись книжные полки. На столе вентилятор гнал струю горячего воздуха. Через несколько минут вошел У Со, сел за обитый кожей стол и внимательно посмотрел на Тина.
— Помнится, в Кало ты посещал монастырскую школу.
— Да.
— Считать умеешь?
— Да.
— А читать?
— Да. Книги для слепых. Я их…
— А писать? — новым вопросом перебил его У Со.
— До того, как ослеп, умел.
— Навыки быстро восстановятся. Что ж, значит, ты грамотный. Это упрощает дело. Я собираюсь отправить тебя учиться.