Яма оказалась слишком короткой. Чертова яма вышла слишком короткой. Длинные тощие ноги Терри гротескно задрались под углом, лодыжки торчали у самого края могилы. Покрывало слетело, когда он падал, его ноги в грязных джинсах торчали, прямые как палки. Я видела его: шея согнулась, голова наклонилась вперед, дождь лил на мертвое желе его открытых глаз, приоткрытый рот забит землей…
И тут я рассмеялась. Это было забавно. Смех вырвался из горла резкий, как наркотик. Его ноги, его ноги, еб твою мать! Я смеялась, пока не рухнула на колени, закашлявшись, как ведьма; кислая желчь жгла глотку. Затем я вдруг снова посерьезнела. Нельзя терять время, у нас нет этого долбанного времени. Нужно пошевеливаться, пошевеливаться. Я встала и подошла к Микки.
– Поднимайся, возьми лопату, яма слишком короткая, он не вмещается.
Микки застонал и свернулся в трясущийся клубок.
– Я больше не могу копать. Боже, помоги нам. Билли, не заставляй меня.
Мир превратился в белую электрическую вспышку, я была совершенно спокойна, неумолима, как сражающийся ангел. Мой голос во влажном воздухе звучал спокойно, но крайне сосредоточенно. Я ощущала себя словно в яркой стеклянной капсуле, подвешенной над перекопанной землей, дождь отскакивал от моей тяжелой, сверкающей оболочки. Я была победоносна и ужасна, здесь не было места милосердию.
– Я не хочу, чтобы ты копал, – сказала я. – Перебей ему ноги лопатой. Чтобы он влез в яму.
Наступила тишина. Замерло все, что двигалось и дышало на земле, Микки поднялся – дождь приклеил его прекрасные волосы к голове – и посмотрел на меня. Я видела, как он смотрит, и я видела, как его душа, его дух, то, что делало его таким милым, любящим парнем, каким он был, уходит сквозь дикую ночь в Ад.
Он поднял старую тяжелую лопату и пошел к краю ямы, помахивая лопатой над головой; крепкие мускулы его спины и рук напряглись, и он опустил лопату изо всей силы. Нога Терри сломалась прямо под коленом с треском, и с ним все звуки возвратились во вселенную. С таким звуком ломаются ветки гнилого дерева под мальчишкой, который на него взбирается, с таким звуком раскалываются льды в Арктике и черная бездна поглощает тебя. Микки еще раз замахнулся, и вторая нога Терри переломилась, вывернувшись под неестественным углом, как птичья лапа, бесчеловечно, невероятно омерзительно. Тело немного ушло в яму, и Микки отбросил лопату. Шатаясь, добрел до боярышника, и его стошнило на траву. Его рвало и рвало, пока в нем ничего не осталось.
Я была натянута, словно бесконечная серебряная проволока, глаза расширились настолько, что казались лишенными век, рот растянулся в идиотской спидовой усмешке. Я подобрала лопату и подтолкнула ноги, сгибая их до тех пор, пока тело… пока Терри не упал на дно ямы. Затем я начала забрасывать его грязью, комья земли и камни падали с влажным чавканьем. Я не чувствовала ничего, кроме транса ритмического движения, я не чувствовала, как рвутся мышцы плеч, как мозоли возникают и прорываются на ладонях, не ощущала леденящий холод, я не видела ни полей, ни ночь, ни Микки. Я кидала и кидала землю, пока яма не заполнилась, я утрамбовала грязь, подсыпала еще земли и снова утрамбовала. Затем я разбросала оставшуюся грязь по полю и уронила лопату, стоя под дождем, как стрела в луке с натянутой тетивой, подняв лицо к небу, уронив кровоточащие руки. Открыв рот, я беззвучно кричала, пока моя воспаленная глотка не сомкнулась; я зашаталась, груз содеянного навалился на меня; бремя, которое со временем будет лишь тяжелеть.
Вот что я сделала. Вот что я заставила сделать Микки. Никто так и не нашел тела Терри. Впрочем, никто его и не искал. Я могла бы привести вас туда и показать это место, если хотите; я никогда там больше не бывала с той ночи. Возможно когда-нибудь фермер случайно его откопает, но это судьба, я не могу ее проконтролировать.
Так что теперь вы понимаете: я убийца. Нет, я сожалею не о том, что убила Терри, в том смысле, что отняла у него жизнь. Его жизнь была никчемна, но его смерть обернулась потрясением и отчаянием. Я убийца, потому что в ту ночь я убила Микки. Я действительно верила, потому что была молода и слишком мало знала о мире, верила, что спасаю его, но я ошибалась и дорого за это заплатила. Ложь, что родилась той ночью, выросла в огромную массу, столь удушливую, столь непоправимую, что все, к чему я прикасалась с тех пор и впредь, было запятнано, и я не могла перестать лгать, и чем дальше, тем больше, каждая новая ложь латала очередную дыру, каждая новая ложь добавляла тяжести.