Кошевой Осип Михайлович Гладкий взялся устроить переход запорожцев в Россию. Он стал распускать между козаками слух, что запорожцев не оставят на месте военных действий, а переселят в Египет. Вместе с тем с осторожностью проводилась та мысль, что лучше пойти под державу русского царя, нежели переселиться Бог знает куда. Запорожцы всполошились, быстро собрали они свой скарб и направились на русскую сторону. О прибытии задунайских сичовиков доложили императору Николаю Павловичу.
С раннего утра запорожцы явились на площадь пред квартирою, государя. Впереди всех стоял кошевой Гладкий. В руках у него была бархатная подушка, на которой лежала булава, грамоты и другия регалии коша Задунайского Запорожья. За Гладким стояли коренные атаманы, держащие 3 знамени и 2 бунчука. Запорожцы стояли тихо и робко.
Вдруг часовые у подъезда и караул отдали честь. Все засуетились. На крыльце показалась величественная фигура императора Николая. Запорожцы опустились на колени. Знамена и бунчуки склонились к ногам императора. Гладкий, стоя на коленях, подал государю булаву и грамоты, жалованные Сичи султаном и сказал:
— Великий Государь! прости и помилуй твоих заблудших подданных. Прими от нас все, что наше, дай только нам твое царское прощение, — окажи нам твое милосердие.
— Прости, Великий Государь, — сказали опальные запорожцы.
«Бог вас прощает, Отчизна прощает и я прощаю. Я знаю, что вы за люди.»
Искренняя и действительная радость явилась ответом запорожцев на этот привет.
Запорожцам были обещаны земли на Кавказе.
Государь спросил между прочим Гладкого, почему он не в атаманском кафтане.
— Кошевым атаманом, Ваше Величество, меня утвердил султан. Смел ли я явиться пред лицом Вашего Величества, как атаман. Я для моего государя последний козак, как и все.
«Ты будешь хорошим слугою мне и родине. Коли тебя выбрали и я тебя утверждаю»[20]
.Русской армии нужно было перекинуться на другой берег. Вот в этом деле Гладкий и его сичовики оказались императору весьма полезными. Они нашли такое место в болотах, которое считалось непроходимым. Как таковое оно не оберегалось турками. Между темь сичовики знали и нашли такой ход, по которому часть русского войска спокойно перешла на турецкий берег и быстро заняла укрепления.
Турки ничего не знали о переправе русских. Вдруг в тылу у них загремела музыка и барабанный бой русской армии. Турки ошалели. Быстро крепость Исакчи была очищена дивизией Рудзевича и занята русскими.
Рудзевич не выдержал и заявил Кошевому, что если он не будет сегодня полковником, то он не хочет быть генералом и отдаст свои эполеты государю.
Между тем, Император захотел лично убедиться в положении дела.
Лодка была запорожская. На руле стал Гладкий, а на гребке сели пять куренных атаманов и семь старшин. При входе государя в лодку, взвился императорский флаг. Все осмотрев, император с ними же и вернулся.
— Благодарю, атаман. Твою храбрость и распорядительность я видел своими глазами. Поздравляю и вас, молодцы, георгиевскими кавалерами.
Так были награждены задунайские сичовики, ставшие ныне под державу русского императора.
Из этих сичовиков составлен был особый полк пешего Дунайского козачьего полка, причем командиром стал Гладкий, а офицерами атаманы.
«Неверные» запорожцы после войны поселены были между Мариуполем и Бердянском и стали именоваться «Азовскими козачьими войсками». В течении всей жизни император Николай любовно относился и к Черноморцам и Азовцам. Да и заслужили они это.
В настоящее время особенною славою, как редчайшие войсковые разведчики, пользуются пластуны. Пластунский полк существовал еще во времена Запорожья. И тогда они отличались уменьем выслеживать неприятеля и неоднократно спасали своих товарищей от внезапных нападений. На Кубани пластуны не только не исчезли, а напротив еще больше изощрились в своем искусстве и стали еще более славными и умелыми.
Выследив неприятеля, они должны были подать заметный лишь товарищам сигнал. А для этого они выучивались издавать звуки по птичьему и звериному так ловко, что сами звери заблуждались. Они умели подходить и выть по-волчьи, кричать оленем, филином, дикой козой, петухом и т. п. «Ходят они неуклюже, переваливаясь, как бы нехотя. Из-под нависших бровей глаза глядят сурово, лицо совсем бронзовое от загара и ветров. Черкеска на пластуне истрепанная, вся в заплатах, — папаха порыжелая, вытертая, хотя всегда заломленная на затылок. Чевяки из кожи дикого кабана, щетиной наружу. За плечами у него сухарная сумка, в руках добрый штуцер с тесаком, на поясе пороховница, пулечница, отвертка, шило, иногда котелок, иногда балалайка, или скрипка». (Абаза).