Роман XVII-XVIII веков в различных своих разновидностях авантюрно — плутовского, нравоописательного и сентиментального типа был шагом вперед по сравнению с романом эпохи Возрождения с точки зрения большей естественности и правдоподобия изображаемых событий, приближения к повседневной «прозаической» стихии буржуазного существования, более обыденного масштаба героев. Но став более или менее послушным и верным зеркалом частной жизни, роман XVII-XVIII веков утратил ту народность и тот грандиозный масштаб, какой был свойствен комическим эпопеям Рабле и Сервантеса. В последних сквозь прихотливый рассказ о причудливых похождениях необычных и даже фантастических героев — таких, как великаны Гаргантюа и Пантагрюэль или странствующий рыцарь Дон — Кихот, — просвечивали большие исторические закономерности времени, а такие простонародные персонажи, как Панург или Санчо — Панса с их шутовскими проделками и прибаутками, занимали почти столь же важное место, как и более возвышенные герои рыцарского или дворянского происхождения. Подобной широты изображения не знал последующий роман XVII-XVIII веков. Европейская литература выдвинула в этот период целый ряд выдающихся романистов, подобных мадам де Лафайет и аббату Прево, Лесажу и Дефо, Фильдингу, Смоллету и Стерну, Вольтеру и Дидро, но их романы, проложившие для развития этого жанра новые пути, не достигали энциклопедической широты произведений великих романистов Возрождения.
В XIX веке исторические обстоятельства сложились иначе. Пережитая человечеством на переломе от XVIII к XIX веку Великая французская буржуазная революция и развернувшийся почти одновременно с нею грандиозный промышленный переворот разрушили свойственную просветителям XVIII века иллюзию, согласно которой исторические и политические судьбы людей являются простой надстройкой над их частной жизнью. Эти исторические события опровергли предрассудок, что закономерности как прошлой истории человечества, так и жизни современного общества лучше всего изучать на судьбе отдельно взятого, изолированного от общества человека или же на примере отдельно взятой семьи. Огромные массы людей в результате полного или частичного разрушения прежних «неподвижных», патриархально — крепостнических условий жизни были втянуты в историческую борьбу, на собственном жизненном опыте почувствовали связь между «частной» и общественной жизнью, зависимость своей личной судьбы от силы объективных исторических обстоятельств. Этот новый исторический опыт человечества получил свое отражение в романе XIX века. Роман эпохи Возрождения в образах полуфантастических героев выражал большие и сложные противоречия мировой истории. Роман XVII и XVIII веков сосредоточил свое внимание, наоборот, по преимуществу на психологии и судьбе отдельной личности, на истории ее нравственного формирования и последующем воздействий ее па окружающую среду. Роман же XIX века в известной мере подытожил, соединил завоевания обоих этих типов романа. Характеры отдельных персонажей, обрисованные со всей возможной полнотой и психологической убедительностью, их судьбы и переживания он сделал центром большой картины, реалистически раскрывающей сложную связь личного и общественного, конкретное взаимодействие типичных характеров и социальных обстоятельств. Благодаря превращению из более или менее узкой по содержанию картины «частной» жизни (каким он был в XVII и XVIII веках) в широкую, универсальную картину общества и общественных нравов роман в XIX веке поднялся на такую художественную высоту, что романист мог стать, по определению Бальзака, подлинным «историком» общества.
[660]Превращение романа в широкую и емкую по своему охвату аналитическую картину общественной жизни явилось предпосылкой расцвета жанра реалистического романа в прогрессивной мировой литературе XIX века. В России преобразование жанра романа в этом направлении было совершено в 20–40–х годах XIX века Пушкиным, Лермонтовым и Гоголем, сделавшими роман орудием художественного анализа психологии «современного» русского человека, рассматриваемого в тесной связи с социальной обстановкой и историческими условиями жизни народа.