Я отправился в Падую, где мне назначили экзамен в докторантуру utroque-jure. По возвращении в Венецию, я получил записку от г-на Роза, который просил меня, от имени г-жи Орио, зайти к ней повидаться. Я пошел туда вечером, будучи уверен, что не найду там Анжелу, о которой я не хотел больше думать. Нанетт и Мартон своей веселостью рассеяли стыд, который я должен был бы испытывать, появившись перед ними после двух месяцев отсутствия, но мое заключение и моя докторантура придали весу моим извинениям, вместе с г-жой Орио, которая не сказала мне ничего, кроме сожаления, что я не захожу больше к ней. Нанетт перед моим уходом передала мне письмо, в котором было вложено другое, от Анжелы. «Если у вас хватит мужества, – сказано было в нем, – провести еще одну ночь со мной, у вас не будет оснований жаловаться, потому что я люблю вас. Я хочу слышать из ваших уст, по-прежнему ли вы любите меня, когда я чувствую себя достойной презрения». Вот письмо Нанетт, которая одна сохранила здравый смысл: «Поскольку г-жа Роза привержена идее вернуть вас к нам, я готовлю это письмо, чтобы сообщить вам, что Анжела, потеряв вас, в отчаянии. Ночь, которую вы провели с нами, была ужасна, я признаю, но, думаю, она не должна внушить вам мысль отказаться от посещения, по крайней мере, мадам Орио. Я вам советую, если вы еще любите Анжелу, рискнуть еще одной ночью. Она, может быть, это одобрит, И вы будете довольны. Приходите же. До свидания».
Эти два письма меня обрадовали. Я увидел возможность отомстить Анжеле самым подчеркнутым пренебрежением. Я пошел туда в первый день праздника с двумя бутылками кипрского вина и с копченым языком в кармане, и был удивлен, не увидев жестокую. Я терялся в предположениях относительно нее, но Нанетта передала, что Анжела сказала ей утром во время мессы, что сможет прийти только к ужину. Я в этом не сомневался и не согласился, когда мадам Орио предложила мне остаться. Незадолго до часа, я делаю вид, что ухожу, как и в первый раз, и действую, как договаривались. Мне не терпится сыграть чудесную роль, которую я спланировал. Я был уверен, что, когда Анжела решится изменить систему, она окажет мне лишь небольшие милости, и я не добьюсь ничего большего. Я чувствую, что во мне преобладает сильное желание мести. Три четверти часа спустя я слышу, как закрылась дверь с улицы, и через десять минут слышу шаги на лестнице и вижу перед собой Нанетт и Мартон.
– Где же Анжела? – спрашиваю я Нанетт.
– Она, должно быть, не смогла ни прийти, ни сказать нам об этом. Она, однако, должна быть уверена, что вы здесь.
– Она думает, что она меня изловила; в самом деле, я не ожидал такого; вы теперь ее понимаете – она смеется надо мной и торжествует. Она воспользовалась вами, чтобы заманить меня в сеть, и она выиграла, потому что, если бы она пришла, это я посмеялся бы над ней.
– О! В этом, извините, я сомневаюсь.
– Не сомневайтесь, дорогая Нанетт, и будьте уверены, что мы проведем прекрасную ночь без нее.
– То есть, как умный человек, вы сможете приспособиться к временным неудобствам, но вы будете спать здесь, а мы – на диване в другой комнате.
– Я вам не буду мешать, но вы нанесете мне кровную обиду, и к тому же я не буду спать.
– Что? У вас достанет сил провести семь часов с нами? Я уверена, что когда вы не найдете, о чем говорить, вы заснете.
– Посмотрим! Как говорится, вот язык, а там – Кипр [32] . Будете ли вы столь жестоки, чтобы оставить меня есть одного? У вас есть хлеб?
– Да, и мы не будем жестоки, мы будем ужинать второй раз.
– Это в вас я должен был влюбиться. Скажите, прекрасная Нанетт, сделали бы вы меня несчастным, как это сделала Анжела?
– Вам кажется, что вы можете задавать мне такие вопросы? Она тщеславна. Все, что я могу вам ответить, – что я не знаю.
Они быстро поставили три прибора и принесли хлеб, сыр пармезан, и воду, и, смеясь над ситуацией, ели и пили со мной кипрское вино, которое, хотя и некрепкое, все же ударило им в голову. Их веселье было восхитительно. Общаясь с ними, я был поражен, поскольку до этого времени не сознавал всех их достоинств.
После небольшого ужина, сидя между ними и целуя их руки, я спросил, настоящие ли они мне друзья, и могут ли они одобрить возмутительное отношение ко мне Анжелы. Они обе отвечали, что я заставил их проливать слезы. Не волнуйтесь, сказал я, я испытываю к вам истинно братскую нежность, и разделите ее со мной, как если бы вы были моими сестрами; дадим же друг другу залог невинности наших сердец, расцелуемся и поклянемся в вечной верности.