Нанетт и ее сестра Мартон были дочери-сироты сестры г-жи Орио, которая владела только домом, где жила и где занимала первый этаж, и пенсионом от своего брата, который был секретарем Совета Десяти. У нее не было никого, кроме двух очаровательных племянниц, одной из которых было шестнадцать лет, другой — пятнадцать. Вместо служанки у нее была разносчица воды, которая за четыре ливра в месяц каждый день обслуживала ее по дому. Единственным ее другом был прокурор Роза, который, как и она, был в возрасте шестидесяти лет, и который только и ждал смерти своей жены, чтобы жениться. Нанетт и Мартон спали вместе на третьем этаже в большой кровати, где спала также и Анжела с ними во все дни праздников. В рабочие дни они все ходили в школу вышивальщицы. Как только я увидел себя обладателем указа, которого добивалась г-жа Орио, я сделал краткий визит к вышивальщице, чтобы передать Нанетт записку, в которой сообщил ей прекрасную новость, что я получил милость, и что я отнесу указ ее тетке на следующий день, когда будет праздник. Я передал ей также мою самую настоятельную просьбу, чтобы она предоставила мне свидание тет-а-тет с Анжелой, как она обещала. Когда я пришел в их дом, Нанетт передала мне записку и на словах велела постараться прочесть ее до того, как выйти из дома. Я вхожу и вижу Анжелу с г-жой Орио, старого прокурора, и Мартон. Поскольку мне не терпится прочитать документ, я отказываюсь от стула и представляю вдове ее сертификаты и указ о предоставлении ей милостей; я не прошу у нее иного вознаграждения, чем честь поцеловать ей руку.
— Ах, аббат моего сердца, вы поцелуете меня, и никто не сможет нас упрекнуть, так как я тридцатью годами старше вас.
Она должна была бы сказать, сорока пятью. Я поцеловал ее дважды, и она велела мне поцеловать также и ее племянниц, которые подбежали в одно мгновенье. Одна Анжела осталась, не доверяя моей дерзости. Вдова попросила меня присесть.
— Мадам, я не могу.
— Почему? В чем дело?
— Мадам, я вернусь.
— Тем не менее.
— Мадам, у меня острая необходимость.
— Я поняла. Нанетт, поднимись туда с аббатом и покажи ему.
— Тетя, увольте меня.
— Ах, ханжа! Мартон, пойди ты.
— Тетя, заставьте Нанетт.
— Увы, мадам, эти дамы правы. Я пойду.
— Ничего подобного, мои племянницы четвероногие твари. Г-н Роза вас проводит.
Он берет меня за руку и ведет на третий этаж, куда надо, и оставляет меня там. Вот и записка Нанетт:
«Тетя пригласит вас пообедать, но вы уклонитесь. Вы уйдете, когда мы сядем за стол, и Мартон пойдет посветить вам к входной двери; она откроет ее, но вы не выйдете. Она захлопнет дверь и поднимется обратно. Все подумают, что вы ушли. Вы подниметесь по темной лестнице, потом еще по двум, на третий этаж. Лестницы хорошие. Вы подождете там нас троих. Мы придем после отъезда г-на Роза и после того, как уложим нашу тетю в постель. Таким образом, вы соединитесь с Анжелой, хоть на всю ночь, тет-а тет, как вы хотели, и я желаю вам счастья».
Какая радость! Какая благодарность случаю, который предоставил мне возможность читать эту записку именно там, где мне предстояло ждать в темноте предмет моей страсти! Где я окажусь без каких-либо трудностей и не ожидая никакой неудачи. Я спускаюсь к мадам Орио, полный счастья.
Глава V