Писк и визг под гулкими сводами вот уже второй день стоял такой, что Серый Пёс поначалу именно ему приписал чувство тревоги, прочно угнездившееся в душе. Когда прямо над головой всё время галдят, плачут и жалуются маленькие зверьки – поневоле начнёшь озираться, высматривая неведомую опасность!
Однако отмахнуться от царапающего беспокойства не удавалось. За шесть лет на каторге Серый Пёс привык доверять нелюдским чувствам, что даровал ему, последнему оставшемуся потомку, мохнатый Прародитель. Он как следует прислушался к себе и понял: где-то притаилась беда!.. Венн даже понял, что именно вот-вот должно было произойти… когда стены, своды и пол – вся неизмеримая громада горы стала
Это совсем рядом, в сотне саженей от пещеры, сразу и по всей длине «схлопнулся», перестав существовать, только что прорубленный штрек. Не помогли ни заботливо возведённые каменные опоры, ни целый лес крепей, которыми думали удержать неустойчивую породу… Громадные глыбы, очень ненадёжно склеенные плотным песком, долго подгадывали мгновение. А потом просто чуть-чуть – на неполную сажень – осели все разом, не оставив никакого следа от жалкой норки, прогрызенной двуногими. Злой дух подземелья не стал дожидаться, пока самоцветная жила иссякнет и ему подарят раба. Он сам взял себе жертву. И не одну, а сразу восемь. Да ещё прихватил надсмотрщика из свободных, некстати заглянувшего в новый забой.
…Но всё это станет известно только потом. А покамест две хрупкие человеческие пылинки, обращённые вселенской судорогой в трепетное ничто, просто утратили способность думать и сопоставлять. Наверное, так себя чувствовали их далёкие предки много столетий назад, когда с неба ударила тёмная звезда и началась Великая Ночь…
Венн пришёл в себя раньше арранта: тот просто повис на бревне рычага, беспомощный, весь в пыли и свежих кровоточащих ссадинах от упавших камней. Теперь, когда отпустил невыносимо низкий рокот обвала и Серый Пёс вновь обрёл слух, его ушей достиг отчаянный крик, звучавший совсем рядом. Он поднял голову…
Мышата, ещё не наученные летать, в отсутствие мамок сползались в большие клубки ради безопасности и тепла. Детёныши прекрасно умели висеть вверх тормашками, цепко держась за малейшие неровности камня. Но всё имеет предел: докатившееся сотрясение сбросило вниз один из живых клубков. И, видимо, подземному духу, только что погубившему целый штрек, показалось мало доставшихся жертв. Мышата угодили прямо в механизм ворота. Они висели на шестерне горизонтального вала, и неумолимое вращение должно было вот-вот затянуть их туда, где скрипели, соприкасаясь, косые крупные зубья. Взрослые мыши полоумно метались взад и вперёд, подхватывая детей и утаскивая обратно под своды, но им было не успеть. Перед лицом Серого Пса на мгновение завис пушистый чёрный самец, тот, что брал хлеб у него из руки. Завис, пронзительно прокричал и исчез. Венн доводился побратимом собакам, а вовсе не летучим мышам, но двух толкований этого крика быть не могло. «Да сделай же что-нибудь, человек!..»
По счастью, ворот уже двигался медленнее обычного. Однако инерция тяжёлого колеса оставалась почти непреодолимой. Серый Пёс до предела натянул цепи и упёрся ногами в пол, но его ступни сразу заскользили по шершавому камню вперёд – колесо его усилий попросту не заметило. За те месяцы, что венн здесь проработал, ворот останавливали только однажды, ради мелкой починки. Серый Пёс чуть не надорвался потом, когда пришлось вновь его запускать.
Мыши закричали отчаянней и засновали вдвое быстрее: до жующих, перемалывающих зубьев осталась какая-то пядь.
Пса между тем подтащило туда, где в камне пола была вырублена канавка для нечистот. В забоях рабы справляли нужду кто где мог, но ворот – другое дело; его осматривают и чинят вольнонаёмные мастеровые, для них должен быть устроен удобный подход. Тиргей только начал шевелиться и понимать, что обвал их не зацепил, когда венн достиг канавки и, используя её край как опору, почти лёг навзничь в последней попытке остановить колесо.