Через несколько дней в нашу клинику при колледже привели шестилетнюю девочку. Она начинала заметно отставать в учебе и отличалась сильной неуклюжестью. Родители считали, что всему виной плохое зрение. Как это проделал несколько дней назад доктор Штрайфф, я воспользовался ретиноскопом, чтобы заглянуть девочке в глаза. Затем я поместил перед ней несколько линз с разной оптической силой, продолжая изучать глаза через ретиноскоп. Обычно глаза пациента рефлекторно реагируют по мере того, как разные линзы меняют четкость расположенной перед ними таблицы для проверки остроты зрения. Но глаза этой девочки оставались почти неподвижными. Отражавшийся от глаз свет был тусклым, сами глаза казались темными, будто оттуда не исходило никакого света. Она действительно не могла видеть, а между тем никаких физиологических на то причин, которым могла бы помочь медицина, не было.
Неважно, что я пробовал, глаза не реагировали. Как будто ничто во внешнем мире ее не касалось. Я начал задаваться вопросом, а не пережил ли ребенок какую-то серьезную травму, «замутнившую» ей зрение.
Хотя я был еще новичком в оптометрии, я вспомнил, что читал в каком-то учебнике о том, как эмоциональные проблемы могут иногда провоцировать временную потерю зрения; феномен получил название «истерической слепоты». Когда мне стало очевидным, что очки тут не помогут, я снял свой белый халат, сел рядом с девочкой на пол и сделал то, чего никогда не делал раньше.
– Ты цифры и буквы знаешь? – спросил я ее.
Она кивнула.
– Отлично, тогда давай поиграем! Я буду пальцем чертить у тебя на спине какую-нибудь цифру, ладно? А ты попробуй угадать какую.
Осторожно, указательным пальцем, я «начертил» у нее на спине цифру 1. Девочка казалась сбитой с толку. Тогда я повернулся к ней спиной:
– Давай наоборот. Ты будешь чертить, а я угадывать.
К концу этой сессии я уже начал замечать перемены. Как будто ребенок приоткрыл дверь и впустил меня в свой мир. Она доверилась мне, потому что я ей продемонстрировал, что она может «видеть» не только глазами, но и ощущениями. Глаза ее немного посветлели, она начала правильно угадывать буквы и цифры. Так мы продолжили работать еще пару недель. Через десять сеансов я уже «писал» у нее на спине слова, состоящие из трех букв, и двухзначные цифры, и почти всегда она угадывала правильно. Она могла проследить глазами за брошенным мячом, пройти по гимнастическому бревну, а острота зрения у нее достигла уровня 20/20[3]
. Очевидно, девочка начала видеть мир иначе. И я вместе с ней.Позднее я создал собственный метод работы с пациентами. Я просил их выполнять различные задачи и наблюдал за их глазами. Пациенты читали, решали в уме арифметические задачки, визуализировали картинки. Как я и ожидал, зрачок сжимался и расширялся в ответ на изменения в световом освещении, будто дышал. А вот чего я не ожидал, так это того, что каждый раз, когда человек внутренне напрягался, зрачок сужался, а свет, излучаемый глазами, тускнел. Похоже было, что именно это
Всю жизнь у меня были проблемы с чтением, а значит, всю жизнь я слышал, что нужно «стараться изо всех сил» и «напряженно работать». И вдруг я осознал, что мы устроены таким образом, чтобы прекрасно функционировать либо с минимальными усилиями, либо вообще без них. Я начинал осознавать, что весь наш потенциал балансирует на тонкой грани между грамотным приложением усилий и естественным ростом и развитием без всяких усилий.
Фотографии, которые вы видите ниже, были сделаны с разницей в несколько секунд и иллюстрируют перемены в реальном времени, происходящие в глазу ребенка.
Та моя шестилетняя пациентка помогла мне понять, что эмоциональное состояние человека сложным образом связано с его зрением. Приятные эмоции расширяют зрачок, позволяя большему количеству света проникнуть в наш глаз и покинуть его. Свет расширяет наше зрительное восприятие, позволяя мозгу принять и обработать большее количество информации. Иными словами, когда мы счастливы, мы видим, запоминаем и понимаем больше, чем когда мы несчастны. Дело именно в том, что, когда мы счастливы, увеличивается размер окна, через которое мы смотрим на мир.