А затем <после снятия Н. С. Хрущева> в течение многих лет главным организатором всех космических достижений страны будет считаться Брежнев. Судя по фильмам тех лет, Гагарин рапортует «пустоте». На трибуне мавзолея тоже «организуют» странное одиночество героя (великие возможности киномонтажа и ретуши давно вошли в практику), и желающих именно таким образом представить начало космической эпопеи найдется более чем достаточно (17).
Он как-то смущенно подошел к жене, обнял ее, ткнулся носом в Валину шею… (16).
Тут прибегает упомянутый замполит Никирясов: «Товарищи офицеры, садитесь двадцать человек в автобус и дуйте на квартиру к Гагариным. Туда ворвались корреспонденты от „Мурзилки“ до „Правды“, фотографии со стен срывают, интервью берут. Валентина не может покормить грудью ребенка. Словом, наведите порядок!»
Приехали мы — а там действительно кавардак, в глазах рябит от фотовспышек. Начали вежливо под белы рученьки выводить товарищей журналистов из квартиры. Они завозмущались: «Как вы смеете, кто вы такие?» А мы в летных синих куртках без погон, в фуражках. «Извините, — говорим, — у нас приказ, потом разберемся». Словом, перекрыли подъезд, лестничную площадку. Некоторые газетчики побежали звонить начальству. Другие терпеливо стояли возле нас, просили пропустить, пытались расспрашивать о Гагарине, о профессии космонавта. В ответ мы только улыбались. Нам велели молчать (1).
Встала я в ту среду по давней привычке рано… Вдруг слышу, как кто-то стучится в дверь, дробно этак, нетерпеливо. Слышу, Мария, Валентинова жена, кричит:
— Мама! Радио включено? Мама! Вы что молчите?! Радио, говорю, включайте! Наш Юра…
Я к двери бросилась, отворяю, а сама ни жива ни мертва.
— Что?! Юра — что? Что с ним?
А она стоит тоже вся растерянная, толком объяснить ничего не может.
— По радио сообщение. Первый полет человека в космическое пространство. Юра наш — командир космического корабля.
Больше я ничего слушать не стала, накинула телогрейку и побежала на железнодорожную станцию. Не помню, как добежала. Одно только сверлило голову: скорее к Вале! Юра просил ей помочь! Вот он что имел в виду! Скорее к Вале, к их детишкам… (2).
А вот с Валентиной Гагариной произошел казус. Ее мы не выпускали из квартиры! Ей хотелось на люди, поделиться радостью да детей на свежий воздух вывести. Она смотрит на нас, а мы чувствуем себя идиотами: «Прости, родная, у нас приказ…» Так что еще неизвестно, кому первому надо давать награды (1).
Уже на вокзале, когда билет взяла, чуть опомнилась: сообразила расписание посмотреть — оказывается, все поезда на Москву прошли, следующего обождать придется. Села — сижу. Себя оглядела и ужаснулась — несуразно одета: в халате, в домашних тапках, поверху телогрейка. Ну да ладно, возвращаться не буду, до городка как-нибудь доберусь, а там Валя свое пальто даст за Леночкой в ясли ходить. Еще чуть посидела, вспомнила, что сдачу в кассе с десятки не взяла, а встать, двинуться, чувствую, сил нет. Рядом со мной девушка на скамейке примостилась, я ее и попросила:
— Сходите, милая, объясните кассирше, что позабыла сдачу, да и извинитесь, скажите: старушка тут одна совсем растерялась.
Она деньги мне принесла, спрашивает:
— Вам помочь?
— Нет. Все в порядке.
А сама сижу, жду: может, по радио что передадут. На вокзале громкая веселая музыка играет, но ничего не сообщается. Отвлечься от своих мыслей все никак не могу: как он там, мой Юра? Что Валя сейчас делает? Что? Как?.. (2).
Поэтому вся пресса приехала к дому Гагарина. Ждали его возвращения и очень внимательно наблюдали за окнами квартиры первого космонавта, которая находилась на пятом этаже.
Журналисты думали, что жена Гагарина дома, но не хочет идти ни с кем на контакт. Поэтому малейшее шевеление занавесок — от ветра или просто уже мерещилось — воспринимали как добрый знак. Время идет, а информации у журналистов нет. Тогда корреспонденты газеты «Известия», молодые ребята, решили пойти на довольно дерзкий поступок — заглянуть в окна квартиры Гагариных. Для этого кто-то из них сбегал в магазин, купил веревку, и три человека забрались на крышу дома. Я сам лично наблюдал, как одного парня обвязали веревкой и уже хотели было спустить по стене на балкон. Но у ребят из этого ничего не получилось: охранник поднялся на чердак и сказал им, чтоб не занимались ерундой (3).
Пришел поезд, села, поехала. В окно смотрю. Вроде бы на станциях все смеются, но обмануться боюсь. В Москву прибыли, вышла я на площадь у Белорусского вокзала — народу как в праздник, у многих в руках плакаты: «Ура Гагарину!» Люди смеются, кричат: «Приземлился! Ура! Прилетел!» Я заплакала и пошла в метро.
Какая-то женщина спросила у меня:
— Бабушка, что с вами? У вас горе?
Я улыбнулась — у самой слезы рекой льются — и говорю:
— У меня радость!
Женщина засмеялась: