Читаем Из моей копилки полностью

Но вот появляется на сцене Эдуард Багрицкий. Брюки клеш, расстегнутый ворот гимнастерки, поверх изрядно поношенная кожаная тужурка. Чуб повис наискосок над глазом. Нос – клювом, редкие, с недостачей зубы.

Начал он без всяких предисловий. Без книжки, наизусть. Внушительный голос, своя манера чтения, без нытья и подвывания.

Его поэма «Дума про Опанаса» с первых строк захватила внимание почти тысячной аудитории вологжан.

Читая, вернее, декламируя, Багрицкий ходил по сцене, вышагивая в такт отдельным рифмам.

И мимика, и жестикуляции – все было в меру и к месту.

Перед нами вставали словно живые и сам Опанас, и Махно, и герой гражданской воины Котовский в схватке с Опанасом, и попавший в беду комиссар Иосиф Коган.

Своей интонацией поэма напоминала ритмику стихов Тараса Шевченко. Да и место действия:

Украина, мать родная,Песня – Украина!Над твоим простым раздольемРосомаха скачет,Свищет перекати-поле,Да ворона крячет… —

свидетельствовало о близком родстве с географией поэзии великого Кобзаря.

Что ж, у хороших учителей бывают их достойные ученики.

Помню, после этого выступления поэта мы, вологодские совпартшкольцы, многие разучили наизусть его поэму. В том числе и я.

62. КЛАД

ПО ИМЕНИ и отчеству я не помню, как его звать. А фамилия была на весь губернский город известная – Рыжиков.

По профессии – ювелирных дел мастер, то есть спец по серебру и золоту. По металлам, менее благородным, – он не работник.

После учения в Совпартшколе я получил незначительную должность и впервые в своей жизни холостяцкую комнату на улице Возрождения в доме № 21, против старой одноглавой церкви, занятой под какое-то заведение. А рядом, в двухэтажном желтом доме, проживал и кропотливо трудился этот самый гражданин Рыжиков, человек – золотые руки. Работал он без подмастерьев, один, имел патент и вывеску, а главное, владел умением тонкого ювелирного мастерства: мог из обыкновенного лома делать перстни, серьги, брошки, цепочки, брелочки; мог и часы починить любой марки.

Со мной, как вновь появившимся соседом, он познакомился запросто, мимоходом, на улице перед своей квартирой и мастерской. Отрекомендовался и потянулся уверенной рукой к моему карману, где на кожаном ремешке, как пес на привязи, были спрятаны карманные, почти столетней давности часы фирмы «Феникс». Достал он мои точные часы, открыл все три серебряные крышки, к уху приложил и, возвращая, сказал:

– Очень старые. Но вы их не продавайте и не меняйте. На всю вашу жизнь хватит носить без ремонта. А почистить немножко надо. Заходите, я вам в два счета бесплатно почищу. Другим не доверяйте. Могут камни повытаскать, а еще хуже – механизм весь заменят. Хар-рошие часики! Это Рыжиков вам говорит, а Рыжиков знает, что такое часы. Тысячи их перебывало в моих руках. Заходите, почищу…

Через три-четыре дня он поймал меня на нашей улице и затащил к себе в мастерскую – крохотный, в его большой и не бедно обставленной квартире уголок не более трех квадратных метров. Усадил меня на табуретку, взял часы и сказал, что сию минуту он их приведет в моем присутствии в божеский вид с полной гарантией на верный ход в течение сотни лет. И пока он производил манипуляции с разобранными часами, все время донимал меня расспросами: сколько мне лет, когда собираюсь жениться, откуда родом, кто и где мои родственники, сколько мне платят в месяц, не высчитывают ли за обмундирование и, наконец, дошел до более щекотливых вопросов: когда и как партия поведет наступление на капиталистические элементы, поскольку в газетах уже есть на сей счет откровенные намеки. Потом поинтересовался, не нуждаюсь ли я в чем-нибудь, он, как соседу, всегда мне готов помочь, так как в городе у него друзей и знакомых тьма-тьмущая и он все может посильное выполнить легче легкого.

С этого я начал с ним разговор не о чем-нибудь, а о дровах, обыкновенных, березовых.

– Осенью еще туда-сюда, а зимой без дров гибель.

– Пустяки, – сказал Рыжиков, – в нашем городе, окруженном лесами, дровишки раздобыть нетрудно. Привезут в разделанном виде, сложат в поленницы. Правильно вы изволили заметить, лучше всего и выгоднее дрова березовые. Сколько вам надо? Сажени две-три? Попрошу моего знакомого, он вам сделает за милую душу по дешевке, и беспокоиться не о чем. Хотите, вот и место есть для ваших дров, возле стенки сарая. – Рыжиков приоткрыл окно и показал место, где могут быть сложены мои будущие дрова.

– А не разворуют их на этом месте? Я часто выезжаю в командировки, и могут добрые люди меня без дров оставить.

– Не сомневайтесь, у работников такого почтенного учреждения, как ваше, никто ни единого полена взять не посмеет. Будьте уверены. Дрова завтра у вас будут. Хотите березовые, хотите вперемежку с сосновыми, тоже хорошо. Деньги можете вперед, можете и после. Как хотите…

Перейти на страницу:

Похожие книги

Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее