Мне трудно разобраться в тогдашних своих ощущениях. В глазах стояло только лицо арестованного и уведенного, как казалось тогда, на расправу. Он был по Высочайшему повелению присужден к 3-м годам дисциплинарного батальона. В первый раз своей жизни я увидал человека, который всей своей жизнью для чего-то пожертвовал. Невольно пронеслись в голове те рассказы матери о святых, которые в этом мире живут, и то, что мы читали про "мучеников", которые от своей веры не хотели отречься. Мне казалось, что такого "мученика" я видел своими глазами. Это было одно из тех впечатлений, которые в молодости не проходят бесследно, хотя и приводят иногда к различным последствиям. Подобное смутное чувство было очевидно не у меня одного. Все хотели что-то делать, чем-то себя проявить, но не знали, что именно надо было им делать.
Помогла вековая традиция. Студенческие беспорядки всегда начинались со "сходки". Все с напряжением ждали, кто даст ей первый сигнал. В понедельник 23-го ноября из окон аудитории старого здания, выходивших в сад, мы увидали толпу студентов. Все туда кинулись. Человек 200 молча стояли, вполголоса между собой разговаривая. Я там не увидал знакомых, но кто-то всем сообщал, что общая сходка назначена на другой день, в 12 часов на дворе старого здания.
{63} Когда на другой день я пришел, толпа заполняла уже Моховую. На дворе около входа в Правление стояла небольшая группа студентов и кричала: "Ректора!" Другие смотрели на это с улицы из-за решетки, приходили и вновь уходили. Приехал Попечитель гр. Капнист; он был на торжестве в университетской Екатерининской Клинике (было 24 ноября - Екатеринин день). Его оттуда вызвали, он приехал, весь красный, грозно потребовал, чтобы все расходились. Его освистали. Потом с Тверской и Никитской появилось конное войско и Университет со всех сторон оказался оцепленным. "Студенческий бунт" был оформлен.
Я не помню в точности, как в этот день развивались события, потому что, стараясь всё увидеть, перебегал с места на место. Знаю, что толпу со двора пригласили в актовый зал; я там не был. Туда пришел ректор. Студент старшего курса Гофштеттер от имени студентов изложил ему разные требования, начиная с освобождения Синявского и отставки Брызгалова, и кончая "отменой устава 84 года". У "виновных" отобрали билеты и запретили вход в Университет до окончания над ними суда. Я, как не бывший в актовом зале, участия в беспорядках не принимал; был только на улице в толпе любопытствующих. Несмотря на это я молвой оказался к беспорядкам припутан.
Когда я откуда то вернулся к старому зданию, актовый зал уже опустел; студенты стояли на тротуарах и ждали дальнейших событий. Я тоже стоял на углу под часами. К нам подъехал популярный в Москве полицмейстер, Огарев, на классической паре с пристяжей. Самым миролюбивым тоном он стал советовать нам разойтись. "Чего вы еще дожидаетесь? На сегодня все кончено". Но нервы у нас были взвинчены. Я громогласно ответил ему: "Пока вы не уберете полицию, мы не разойдемся". Не знаю, какие у Огарева были намерения при моем повышенном возгласе, но {64} он неожиданно крикнул полицейским, указывая на меня: "Взять его". Меня взяли под руки, подвели к caням и посадили рядом с Огаревым. Это произошло на глазах у всех и произвело сенсацию; толпа стала что-то кричать. Но лошади тронулись и Огарев поехал со мной по Моховой среди стоявших шпалерами войск; перед его экипажем они расступались. Когда мы выехали из оцепления, он меня спросил: "Где вас ссадить?" Я сказал: "Отпустите меня здесь, я хочу вернуться в Университет". "Не надейтесь на это; вас не пропустят. А где вы живете?" "На Тверской". "Я на углу ее вас спущу". Когда на углу Тверской он меня отпустил, он спросил: "А как ваша фамилия?". Я сказал. "Вы сын Алексея Николаевича?" - "Да", - "Ну так идите домой и скажите отцу от меня, чтобы завтра из дома он вас не пускал". Когда я не сразу, а после попытки пробраться в Университет, наконец, вернулся домой, там уже все знали про мое похождение, раздували его в меру фантазии, приписывали мне "геройскую" роль и по Крыловскому выражению, я "без драки попал в большие забияки".