— Герцогиня Монтегю, — сказал Вильерс, на этот раз мальчик поклонился без напоминания, заставив Элинор почувствовать себя несколько лучше.
Заметив, как легко он выдерживает тяжелый взгляд герцогини, она невольно спросила себя о причине собственных страхов в присутствии властной матери.
— А на полу — леди Лизетт и миссис Бушон, — продолжил Вильерс. — Кланяйся им.
Тот поклонился еще раз и опустился на пол рядом с Лизетт.
— Я отправляюсь к себе в комнату, чтобы отдохнуть перед ужином, — произнесла герцогиня. Ее голос выдавал ее полное замешательство и усталость, однако она медлила, следуя этикету и дожидаясь вежливых уговоров от Вильерса и Элинор.
— Эта долгая поездка далась вам нелегко, матушка — сказала Элинор.
— Хотя выглядите вы так же изысканно, как и всегда — галантно произнес Вильерс.
Ее светлость неожиданно для себя изобразила кокетливый жест.
— О, что такое вы говорите? Такая тряская дорога и такая ужасная пыль, это не могло не сказаться, — возразила она. — Мы провели в карете целый день.
— Надо обладать превосходным здоровьем, чтобы вытерпеть все это и остаться такой же прекрасной, — продолжил свои комплименты будущий зять.
— Я помогу вам подняться по лестнице, матушка, предложила Элинор.
Когда они шли по холлу, Элинор вдруг увидела себя в огромном зеркале с позолоченной рамой и застыла на месте.
— Да-да, посмотри на себя, — сказала ей мать. — Что ты сделала со своими глазами, бесстыдница? — Она крепко сжала ее руку. — Никогда не думала, что мне придется вытерпеть нечто подобное. Я вовсе не уверена в том, что тебе нужно выходить замуж за Вильерса.
Она продолжала что-то говорить, но Элинор почти не слушала. Ее глаза с угольными ресницами и стрелками в углах казались в два раза больше. Ее губы...
Прекрасная. Загадочная. Чувственная. Так думала она про себя. И совсем не похожа на девственницу.
— Что за воронье гнездо у тебя на голове? — спросила ее мать. — Сейчас мы поднимемся, и я как следует, отчитаю Виллу за то, что она сотворила с тобой. Если ты готовишься стать герцогиней, то должна выглядеть совсем по-другому.
Элинор не могла отвести взгляд от своего отражения в зеркале. Эти загадочные глаза и капризно изогнутые губы. Эта леди не станет страдать по сбежавшему любовнику. Это ему придется вздыхать и томиться по ней.
— Я такова, каков этот век и его нравы, — прошептала она, глядя в зеркало.
— И долго ты намерена так стоять? — услышала она голос матери.
— Мне нравится, как я выгляжу, мама, — произнесла Элинор.
— Ты не похожа ни на герцогскую дочь, ни на герцогиню. Вильерс придает большое значение внешнему лоску. Ты никогда не увидишь его взлохмаченным, с прядями, выбившимися из-под ленты. Посмотри на его крахмальные воротнички, он возит с собой лакея, чтобы ухаживать за ними.
Элинор сознавала правоту матери, безусловно, желавшей ей добра. Но она не желает больше одеваться как бледная девственница.
Вечно вы критикуете меня, матушка, — жалобно произнесла она.
— Я говорю сейчас о Вильерсе. Каждый джентльмен имеет свои грешки, и я согласна смотреть на них сквозь пальцы. Но я непременно объясню ему, что он не должен говорить о своих незаконных детях ни при мне, ни при тебе. Я просто обязана внушить ему это.
— Не думаю, что так легко внушить ему что-либо, — заметила Элинор. — Он не из тех, кто легко меняется.
— Зато ты изменилась легко. Превратилась в настоящую... вертихвостку!
— Что, матушка?
— Я бы сказала и похуже, но думаю, ты сама понимаешь, что я имею в виду.
— Вильерсу нравится, как я выгляжу, — заявила она.
— Понятно, что ему нравится, раз он сразу сделал тебе предложение, — сказала герцогиня.
Про себя Элинор подумала, что Вильерс вовсе не оценил ее превращения и был слишком занят Лизетт. При этой мысли она горестно вздохнула.
— Тебе лучше поскорее вернуться в гостиную, — сказала ее светлость, как бы угадав ее мысли. — Эта Лизетт, такая непосредственная, ничуть не постесняется проглотить чужого жениха. Скушает и не заметит. Он так и нацелился на нее вначале.
— Бедняжка Лизетт, — произнесла Элинор. — Теперь он мой. Все ее надежды не оправдались.
Герцогиня насмешливо фыркнула и направилась к лестнице.
Вильерс любовно поглядывал на затылок своего сына Тобиаса, комфортно устроившегося на полу посреди разбросанных бабок. «Черт меня побери, если я когда-нибудь назову его Джуби, — думал он про себя. — У нас с ним одного цвета волосы, ему не хватает лишь нескольких белых стрелок. Посмотрим, что будет дальше». У самого Вильерса эти стрелки появились уже в восемнадцать. Он тогда испугался, решив, что скоро поседеет. Но этого не случилось.
Потом он увидел среди фамильных портретов один — свою копию. Далекий предок с таким же лицом и прической, с жесткими свинцовыми глазами и, по преданию, — бастард. Теперь он знал, откуда идет его линия.
У Тобиаса все те же фамильные черты. Эта мысль радовала его.