Здесь, как и на родине, отца ослушаться никто не смел. Молоденькие деревенские девушки, взявшись под руки, совершали, как и по сельской улице, обычную воскресную прогулку, спокойно переступая через обернутые чистыми портянками ноги какого-то крестьянина. Хихикая, они поглядывали на деревенского паренька-немца, безуспешно пытавшегося, глядя в алюминиевое ручное зеркальце, расчесать на пробор свои непокорные соломенно-желтые волосы. Родина плыла вместе с ними. И только длинный богемец уже дважды вставал и смотрел на море, которого не было в Чехословакии.
Несколько русских, не похожих на рабочих или крестьян, о чем-то спорили, оживленно жестикулируя, как если бы они сидели где-нибудь в кафе. Окруженный соотечественниками, прислонившись к широкой отвесной трубе вентилятора, через которую в спальное помещение поступал свежий воздух, стоял швед и тихо наигрывал на гармошке. Перед ним полукругом расположились дети.
— Вы уже здесь! — сказал секретарь, переступив границу Германии и подходя к канату.
Друзья нехотя глянули на него, полуоткрыв глаза, и продолжали бездумно дремать.
Секретарь спокойно прохаживался между канатами и оживленно спорящими русскими, которые часто говорили все разом. Только один молчал и упорно смотрел в одно и то же место, которое то и дело пересекали ноги секретаря.
В конце концов русский поднял голову, и вдруг ему показалось, что он видит, как сам он ходит по палубе, одновременно спокойно сидя на месте. Между ним и секретарем было поразительное сходство. Близнецы, во всем повторяющие друг друга, не могли быть более похожими.
Еще не оторвавши взгляд от своего двойника, русский снова погрузился в тяжелые мысли, но его снова отвлекли мелькающие ноги секретаря.
Длинный богемец, стоя у поручней палубы, смотрел в старомодную подзорную трубу, в которую глядел еще его отец, когда был мальчиком. Вдали он увидел точечку, крошечную, как комар.
— Это «Кап-Полония» возвращается из Буэнос-Айреса в Европу, — сказал, дружелюбно улыбаясь, какой-то матрос. — Водоизмещение двадцать одна тысяча тонн!
Где-то далеко-далеко чуть поднималось над водой едва заметное облачко тумана; вблизи море было еще светлым, хотя мерцало теперь не зеленым светом, а серо-голубым.
Богемец начал укорачивать, удлинять, крутить и вертеть во все стороны свою метровую подзорную трубу, но комара так и не смог больше найти.
В этот миг какая-то женщина в группе богемцев дико закричала:
— Отец! Отец! — и, рыдая, упала на колени.
Еще секунду назад восьмидесятилетний старец спокойно сидел, покуривая, на ящике; теперь он неподвижно лежал на палубе. Он был мертв. Неожиданно свалился, так и не выпустив трубку из руки. Рыдания снохи и плач детей, смешавшись с звуком гармошки, проникали сквозь стену людей, тотчас образовавшуюся вокруг покойника. Его подняли и понесли мимо наигрывавшего шведа. Только теперь замолчала гармошка.
Матрос вернулся к богемцу.
— Сегодня ночью его спустят в море.
— Кого? — спросил богемец, не опуская подзорной трубы.
— Да труп! Старика в цветной жилетке!
— Моего отца? — Богемец уронил трубку и, спотыкаясь, побежал за теми, кто нес покойника в мертвецкую.
Облако над водой сгустилось, расползлось и закрыло горизонт. Пароход шел сквозь пар, в ста метрах уже ничего не было видно, а дальше, за густыми клубами пара, вздымалась высокая плотная стена тумана.
Секретарь присоединился к друзьям. И так как бухта каната круглая, все они смотрели в разных направлениях.
Капитанский мостик был еле виден. Команда, отданная поблизости, звучала как будто издалека. Два матроса пробежали мимо, и тотчас вслед за ними еще трое. Весь пароход, казалось, окутало ватой. Море, и небо, и даже палуба первого класса затерялись в тумане. Все кругом побелело. Пароход пошел медленнее.
Вдруг друзья вскочили с каната: прямо над ними, на капитанском мостике, где обычно вахтенные офицеры спокойными, четкими движениями молча и сосредоточенно управляли механизмами, неожиданно душераздирающе заревела сирена, прорезая туманную завесу.
Мгновенно палуба преобразилась: все повскакали со своих мест. Молнией ударил страх. Даже тот, кто никогда не плавал и не знал, как опасен в открытом море туман, почувствовал надвигающуюся опасность. Русские замолчали. Какая-то женщина кричала. Зазвонил к обеду колокол. Никто не спустился вниз. Все наперебой задавали друг другу вопросы и отвечали невпопад. С короткими промежутками ревела сирена.
В наступившей тишине, когда все застыли подобно призракам, откуда-то издалека ответила «Кап-Полония».
Огромный пароход содрогнулся от внезапного толчка, секретарь потерял равновесие и, с размаху сев на канат, так и остался там. Пароход остановился. Все чаще и чаще оба парохода подавали друг другу предупредительные сигналы.
Огромное темное чудовище выплыло из тумана: в каких-нибудь двадцати метрах беззвучно прошла «Кап-Полония» и через секунду снова скрылась.