Король, как правило, поддерживал в таких конфликтах евреев, так как те «принадлежали» короне и были существенным источником казенного дохода, мусульмане же чаще были приписаны к сельской местности и платили сеньорам, а их городские общины были беднее еврейских за неимением тонкого верхнего слоя очень богатых. Поэтому евреи часто получали то, чего добивались: дополнительную – мусульманскую и(ли) христианскую – клиентуру. Для них это было экономически необходимо: мясная торговля с большим объемом брака (то есть трефного мяса), если его не сбывать, становится убыточной.
Та же проблема наблюдалась в еврейских общинах Италии: евреи не раз говорили, что, если не продавать запретные для них самих «задние части» туш неевреям, они не смогут себе позволить говядину и баранину, поэтому в случае запрета продажи христианам угрожали переездом. Городские власти, правоведы и духовенство реагировали на эти требования разнообразно. Не желая отъезда евреев, власти разрешали мясную торговлю в частном порядке, но были и попытки не просто смотреть на нее сквозь пальцы, а обосновать разрешение покупать мясо у евреев логически. Так, падуанский юрист XV века Анжело ди Кастро изобретательно обвинял христиан, отказывающихся от «еврейской пищи», в дифференциации между продуктами, а значит, в иудействовании, но предлагал избегать проблемы «еврейской пищи», зарезая скот у христианского мясника:
Если еврей покупает целого барана или ягненка, забивает его и […] оставляет себе переднюю часть туши, которая, по его закону, позволительна для употребления в пищу, и продает или отдает заднюю часть (которую, по его закону, недопустимо употреблять в пищу) христианину, которому известны эти обстоятельства, то этот христианин, разумеется, совершает смертный грех. Это потому, что он тем самым нарушает христианский закон, по которому запрещено христианину вкушать пресный хлеб евреев, и «пресный хлеб» понимается как любая их пища… Мясо в данном случае – это «еврейская пища», ибо животное было куплено евреем, приготовлено и забито евреем в соответствии с еврейским обрядом.
[Но если еврей приходит к христианскому резнику и у него зарезает животное и забирает себе переднюю часть, но оставляет заднюю], то очевидно, что [христианский] резник [который продает заднюю часть другому христианину] не использует «еврейскую пищу» в данном случае и покупатель также не использует «еврейскую пищу», поскольку мясо, о котором идет речь, не принадлежит еврею и не он его продает. Нельзя назвать это мясо «его едой», ибо притяжательное местоимение «его» означает принадлежность.
Когда христианин не ест пищу, приготовленную евреями, а, напротив, ест пищу, которую евреи отвергли и отказываются готовить для себя, это не ставит христианина ниже еврея, но наоборот, выше, поскольку это подтверждает слова Апостола и христианский закон, который не проводит различия между продуктами. Это очевидно тому, кто серьезно подходит к этому вопросу. В противном случае получается, будто употребление в пищу всего, что евреи отвергают в соответствии со своим законом, это грех, а это уже смехотворно. Не есть такую пищу значит, на самом деле, проводить различие между продуктами, а это значит иудействовать и грешить!