Всю ночь страхи за Райса не отпускали ее, но потом ей почему-то показалось, что дела у него пошли на лад. Позавтракав, она, весело смеясь, ехала на своем любимом гнедом жеребце возле Райсил, которая, сияя от счастья, скакала рядом с юным стражником. Малыш Тиег сидел в седле перед Анселем, скрывшим церковное облачение под кольчугой. Мальчик весело щебетал, пытаясь сосчитать вьючных лошадей, следовавших кавалькадой, и на счете «три» постоянно сбивался. В солнечный рождественский полдень Ивейн была меньше всего готова к прикосновению смерти.
Она поняла, что конец Райса не был мгновенным, знала только, что он умирает. Это было как громовой удар — в легких Ивейн больше не было ни глотка воздуха, и она не могла вздохнуть. Она едва не вывалилась из седла, натянула поводья и склонила бескровное лицо к бархатной луке седла. Ансель тотчас пересадил Тиега, несмотря на его протесты, на лошадь ближайшего слуги и оказался рядом.
— Что случилось? Ребенок?
— Нет… Райс! — удалось выговорить ей. Обезумевшая от горя, она ушла в транс, стараясь выяснить положение мужа, обнаружить причину его беспамятства. Жизнь угасала, и он ускользал в темноту, куда она не могла добраться.
Это было странное чувство разъединения навсегда, Ивейн потянулась из последних сил… и перестала ориентироваться. Он был очень далеко… в Дхассе?.. Но их разделяли не только многие мили. Ивейн могла чувствовать отзвуки дальних страданий ее отца, брата, Джебедии, но только не его, Райса.
Она заморгала и подняла глаза, удивленная, что солнце по-прежнему блестящей монетой сияло в зимнем небе, и по тому, как потрясен Ансель, поняла, что и он почувствовал. Ивейн спрятала лицо в ладонях и заплакала.
О нескольких следующих днях она мало что помнила. В памяти осталась только бесконечная дорога, безвкусная еда, которой ее кормили, и тревожный ночной сон.
Временами, особенно вначале, они мчались по заснеженной дороге, высекая копытами осколки льда и замерзшей грязи, а иногда по несколько часов кряду неподвижно стояли в лесной тишине, и Ансель делался очень беспокойным, если кто-нибудь кашлял или лошади ржали.
Несколько дней спустя с безумной скачкой и прятками в лесу было покончено. Почти каждую ночь выпадал снег, затруднявший передвижение беглецов, зато остальных не выпускал за ворота. В первые дни Ивейн не могла ни говорить, ни двигаться и не делала бы ни того, ни другого, если бы ее не тормошил Ансель. Юношу заботили безопасность Ивейн и ее будущего ребенка, а в забытьи она в любую секунду могла свалиться с коня. Племяннику удалось где-то раздобыть пароконную повозку с крытым верхом, и это избавило его от необходимости неотлучно быть у седла своей тети. На закате понедельника последнего дня года Ивейн вернулась к действительности, стала осмысленно воспринимать происходящее.
За ужином она извинилась за свое состояние, поиграла с детьми и, когда они задремали, принялась расспрашивать Анселя и охранников о событиях последних дней, сидя у костра, надежно укрытого от чужих глаз.
Узнав, что до Трурилла и встречи с сыном осталось четыре часа езды, она упросила немедля ехать. Взяв детей в повозку, она баюкала их песней и укачивала, расплела свои золотые косы и распустила по плечам — Эйдан любил видеть ее такой. Стражники прихватили с собой головни от костра, и факелы отбрасывали на свежевыпавший снег мерцающие багряные отблески.
Когда показался Трурилл, до рассвета оставался всего час, и на востоке горизонт уже розовел. Они, пришпорив лошадей, приближались к цели и вначале не обратили внимания, что заря занялась не там, где положено, а прямо перед ними. На въезде в лощину, ведущую к замковым воротам, Ивейн отдернула занавеску своей повозки и с ужасом увидела языки пламени, чуть колыхавшиеся на легком ветерке раннего утра. Замок Трурилл горел!
Ивейн вскрикнула и свесила ноги наружу, собираясь выпрыгнуть.
Ансель, подскакавший к повозке, смотрел на пожар в полной растерянности, потом спохватился и подал руку Ивейн, помогая выйти из остановившейся повозки.
Она покачнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за кожаную накладку его доспехов, факелы освещали ее безжизненное лицо, окруженное, словно нимбом, золотыми волосами, стелющимися по ветру.
— Там внизу Эйдан! — сквозь рыдания кричала она. — Ансель, мы должны найти его! Они ведь не причинили ему вреда? Он просто маленький мальчик!
В Ивейн говорило отчаяние матери: дочь Камбера знала, что юность жертвы — не помеха для убийц. Если они взяли заложников, оставался шанс, что Эйдан еще жив, хотя она не могла уловить его присутствие. Набег мог быть карательной экспедицией, и тогда не возьмут пленных и не оставят свидетелей.
Они стояли, и время, казалось, остановилось. Ивейн и Ансель пытались внутренним зрением обнаружить в округе солдат и мародеров. Томас, родственник Анселя, взял у одного из своих товарищей факел и молча стал спускаться в долину.
Какое-то время он отсутствовал, а когда вернулся, его лицо было бледно, обувь и штаны перепачканы, его, видимо, стошнило. Он натянул поводья и остановился рядом, не поднимая глаз.