Он только рассмеялся:
– Вот в этом действительно не было необходимости! Тебе ведь дашь все… – его глаза сузились, и он окинул ее взглядом, – тридцать?
Стоя посреди комнаты, закрыв тонкими пальцами глаза, она пыталась не реагировать на эту вздорную ремарку.
– Ах, уйдите! – сказала она несколько невпопад. – Вы делаете из меня беспомощное, жалкое создание.
– Ты здесь хозяйка! – сказал он почти с сарказмом. – Только тебе придется подчиниться мне!
Она почувствовала, что он приближается к ней своим скользящим шагом.
– Всегда найдется мужчина, которого невозможно выносить. – Голос у нее сорвался. – Мужчина, который превращает совершенство в ничтожество. Это вы, Тай Бенедикт.
– Не соблаговолите ли пояснить свои слова? – ровным голосом спросил он, ведя ее к постели.
Она сбросила с плеча его тяжелую руку.
– Это не мои слова, мистер Бенедикт, уверяю вас. Это объективное суждение!
– Объективное? Тебе действительно не по себе, не так ли?
Он решил ублажить ее любой ценой, она это видела. А ведь он был не из тех, кто ублажает людей.
– О боже, вы меня бесите! – Она легла в постель, ее волосы засветились на подушке как розовый янтарь. – Невыносимо… высокомерный, зеленоглазый… сатана! – Она произнесла последнее слово торжествуя.
Его дыхание скользнуло по ее щеке.
– Похоже, ты начинаешь засыпать и говоришь всякую чушь, поэтому я пожелаю тебе доброй ночи. Хотя впору сказать, утра!
Какое-то неосознанное желание умиротворить его вызвало ее следующую необдуманную фразу.
– В ваших глазах я уже никогда не исправлюсь, правда? – Ее голос был таким юным, несчастным, она опять была готова заплакать.
– Ну успокойся же! – твердо сказал он.
– Успокоиться? – повысила она голос и сглотнула, стараясь говорить тише. – Вы что, не слышите этот проклятый ветер? Он меня приводит в ужас. Ах, пожалуйста, уходите. Мне кажется, я могу скончаться от одной своей трусости.
Казалось, за долю секунды он принял решение и шагнул в ее сторону. Глаза у нее были плотно зажмурены, но из-под густых темных ресниц выкатилась слезинка.
– О господи! – пробормотал он, опустился на край постели и крепко обнял ее теплое тело. Лицо его стало по-мужски нетерпеливым и решительным, а ее вдруг охватил не страх – какое-то сложное замешательство: голова ее покоилась на его руке, другой рукой он поглаживал ее яркие волосы движениями, которые окончательно лишили ее воли. Затем его рот сомкнулся на ее губах, запрокидывая ее голову, пока у нее не перехватило дыхание, а комната не превратилась в цветной калейдоскоп, взорвавшийся огнями охватившего ее желания. Ее сердце бешено заколотилось – рядом с его сердцем, – в ушах зашумело. Он целовал ее так глубоко и нежно, что она потеряла способность двигаться, внутри нее подымалась буря, грозившая поглотить ее саму. Странный, тихий стон возник у нее в горле и вздохом сорвался с губ.
Он уже овладел собой, глядя вниз, в ее притихшее бледное лицо, в глаза, которые, темнея, принимали царственный фиолетовый цвет, на ее стройное тело, все еще дрожащее от потрясения. Пейдж чувствовала, что гул в ушах начал стихать, и сквозь пелену перед глазами проступило его смуглое лицо.
– Я, должно быть, сошел с ума! – подчеркивая каждое слово, скривившись, сказал он. – Это было последнее, что могло прийти мне в голову. – Его красивый рот исказила сардоническая улыбка. – Будем считать это временным помешательством. Ночь «виниры».
– Вот как, это было помешательством? – Она пристально смотрела на него, все еще лежа на его руке, наблюдая за игрой света на его гладких скулах.
– Лучше бы это было так! – жестко ответил он. – Не ты одна ведешь себя в несвойственной манере.
Он резко отодвинулся, убрал руки, несильно оттолкнув ее на подушку, и встал, глядя вниз глазами зелеными, как малахит.
– Значит, вы тоже? – медленно спросила она. – Вы тоже ведете себя в несвойственной манере? – Она повернула голову, чтобы взглянуть на него, стронув с места блестящую массу волос, разметавшихся по подушке. – Мне кажется, вы стратег, холодный, расчетливый, искусный стратег.
Его улыбка была жесткой и немного загадочной.
– Разве так должна разговаривать будущая жена моего брата?
Быстрота ее реакции, неожиданная, непредсказуемая, удивила даже ее. Она вскочила на ноги – маленькая фурия с горящими глазами – занося руку для увесистой пощечины. Он громко засмеялся и одним движением перехватил руку, крепко сжав запястье.
– Тебе действительно необходимо что-то делать со своим характером, – участливо произнес он. – Несмотря на то, что ты мне нравишься такой. Не надо делать трагедии из незначительного происшествия на почве легкого помешательства в жаркую ночь. – Он сдавил запястье, стремясь, однако, не причинять ей боли, как будто она была капризным, но любимым ребенком. – Спокойно, малышка, я обещаю забыть об этом, если ты сделаешь то же самое. К тому же это, наверное, помогло тебе забыть о других твоих несчастьях.
Покрасневшая, сбитая с толку, совершенно потерянная, Пейдж медленно опустилась на край постели.
– Ах, как я вас ненавижу, – тихо сказала она. – Вас и всю эту вашу огромную страну!