– Ах, нет, г-н хозяин! Сохрани Бог! – воскликнул обойщик, – мальчик такой понятливый, он всех нас знает, так глазёнками и поводит! А если бы вы видели как он смеется!
– Ну, хорошо, хорошо! Вот вы говорите, ваша жена не могла зарабатывать, ну, а вы-то?
– Со мною тоже случилось несчастье, г-н хозяин! Только уж пятый тут ни при чём! А вышло вот что: тут хозяин той мастерской, где я работал, умер, мастерская временно прикрылась, с неделю я был без работы, а какую нашел, – оплачивается плохо, – в половину того, что я получал!..
– Гм!.. Так вот какие дела! – задумался хозяин и начал пальцами барабанить по ручке кресла.
– Только я все заплачу, г-н хозяин, ей Богу, заплачу! Я не останусь вам должным! Бог даст, всё устроится, всё пойдет по-старому!
– А где же ваши дети? Отчего я их не вижу? – спросил хозяин.
– Они не привыкли к чужим, боятся и попрятались!
– Ну, а этот… который так хорошо смеется? Пятый?
– Вот он! – отвечала жена обойщика, вынося маленького «соусника», завернутого в ватное, рваное одеяльце.
Хозяин взглянул на ребенка. Тот смотрел на него широко раскрытыми, голубыми глазами, потом засмеялся, высвободил пухлую ручонку и потянулся к лицу хозяина.
– А он, действительно, хорошо смеется! – сказал хозяин и прибавил тихо, как бы про себя: – Только дети могут так смеяться!
И это была правда. Смех взрослого человека не таков, в нём – хитрость, лицемерие и заискивание… нехороший смех! Смех старика – еще хуже!
– Что вы сказали, г-н хозяин? – спросил обойщик.
– Я? Ничего… ничего… это так! Про себя! Ну-ка, маленький пятый, как тебе понравится эта штука? А-гу!
Он протянули над лицом ребенка свой длинный, сухой палец, на котором блестел огромный солитёр[1]
. Но ребенок оставался равнодушным к чудному блеску драгоценного камня: его больше занимал нос хозяина, к которому он изо всех силёнок тянулся.– Ну, он еще слишком мал! – сказал хозяин, – я бы хотел посмотреть других.
– Вот моя старшая, Соня! – сказала женщина, не без гордости проталкивая вперёд дочь, одетую в новое, праздничное платье, – а это вот все мальчики: Петя, Ваня, Сережа!
Все они были одеты в чистые рубашечки, у всех вымыты были лица, руки, и причесаны вихры, все, как молодые галчата, испуганно смотрели на хозяина.
Но и хозяин как будто смущен был не менее их. Он смотрел на детей, на этих безмолвных защитников своего отца, и его сухие, землистого цвета щёки вдруг покраснели.