Шарлотта механически пела гимн, но в мыслях была далека от произносимых слов. Ее вниманием все сильнее завладевал Джеймс Карфакс. Он как бы растерял свой шарм; создавалось впечатление, что за последние дни он и в самом деле понес тяжелейшую утрату.
Викарий приступил к надгробной речи. Томас наверняка бы послушал ее в надежде, что прозвучит что-нибудь полезное для расследования. Однако Шарлотта на это не рассчитывала и переключила внимание на Хелен Карфакс.
Голос викария то поднимался, то опускался и затихал в конце каждого предложения. Как ни странно, но такая манера делала его речь абсолютно неискренней и лишенной всяческих чувств. Однако так было принято, считалось, что таким образом между теми, кто пришел на панихиду, устанавливается некая близость, которая, как полагала Шарлотта, призвана поднять дух пришедших за утешением.
Хелен сидела прямо, расправив плечи, и со всем вниманием отдавалась службе. Вместо отчаяния и беспокойства, о которых рассказывали Зенобия и Томас, в ней чувствовалась уверенность. Разглядывая ее — рука в перчатке, держащая книгу, бледный профиль, едва заметно шевелящиеся губы, — Шарлотта пришла к выводу, что Хелен испытывает облегчение, и это чувство вызвано в ней не тем, что ее страхи рассеялись или превратились в неясную тень, а тем, что она приняла какое-то важное решение. А еще Шарлотта поняла, что все поведение Хелен свидетельствует о зародившейся в ней отваге, а не радости.
Неужели Хелен убедилась в том, что ее муж не причастен к смерти ее отца? Или она страдала лишь от сознания, что муж не любит ее с той глубиной и самоотверженностью, о которых она мечтала, а потом поняла, что он просто не способен на такое? И сейчас, взглянув правде в глаза, успокоилась, осознала, что слабость в нем, а не в ней, и оставила попытки, пагубно влиявшие на ее самооценку и достоинство, добиться от него любви? Кажется, она излечилась и обрела целостность внутри себя.
Трижды за время службы Шарлотта видела, как Джеймс заговаривал с ней, и каждый раз она вежливо, шепотом отвечала ему, и когда она поворачивалась к нему, на ее лице отражалась не любовь, а терпение, как у матери, которая спокойно реагирует на неугомонного ребенка, понимая, что такое поведение присуще его возрасту. Муж и жена поменялись ролями, и теперь удивление и замешательство испытывал Джеймс. Он привык, что жена бегает за ним, и произошедшие перемены его совсем не радовали.
Шарлотта улыбнулась и с нежностью подумала о Томасе, стоящем у двери в мокром пальто и наблюдающем за присутствующими. Мысленно она стояла рядом с ним и держала его за руку.
После последнего гимна и финального «аминь!» все встали и потянулись к выходу. За гробом на кладбище последовали только вдова и некоторые из приглашенных.
Это было удручающее зрелище; без музыки, без торжественной атмосферы панихиды, без слов о воскрешении, оно напоминало отлив, уносящий бренные останки.
Там, где предстояло опустить гроб в холодную весеннюю землю, могли проявиться чистые эмоции, выражение лица или жест могли выдать те чувства, которые управляли сердцами под черным шелком и бомбазином, баратеей и тонким сукном.
Опять выглянуло солнце, заливая своим живительным светом каменные стены церкви и плотную траву, росшую вокруг надгробий с выбитыми на них именами. Интересно, спросила себя Шарлотта, все эти люди умерли своей смертью или кто-то из них был убит? Вряд ли об этом написали бы в эпитафии.
Под ногами мягко пружинила пропитавшаяся водой земля, в небе висели серые, словно отъевшиеся тучи. Дул холодный ветер. Все понимали, что в любой момент солнце может скрыться и опять пойдет дождь. Могильщики с гробом мерным шагом продвигались вперед, порывы ветра трепали черные креповые ленточки на их шляпах. Они шли с опущенными головами, устремив взгляды вниз скорее для того, чтобы не оступиться, а не из почтения к родственникам усопшего.
Следуя за вдовой на почтительном расстоянии, Шарлотта поравнялась с Аметист Гамильтон, которая шла чуть позади своих братьев, и коротко улыбнулась ей, понимая, что кладбище — не то место, где можно было бы радушным приветствием возобновить знакомство.
Наконец все подошли к могиле, окруженной отвалами темной земли, и стали по трем сторонам от нее. Могильщики опустили гроб, и начался печальный обряд. Свирепствовал сильный ветер, и дамам приходилось затянутыми в перчатки руками придерживать головные уборы. Леди Мэри и Зенобия почти одновременно подняли руки и едва успели поймать шляпки. Кто-то хихикнул и тут же спрятал свой смешок под нарочитым кашлем. Леди Мэри огляделась по сторонам в поисках виновного, но никого не увидела. Тогда она одним энергичным движением воткнула кончик зонта в землю и, распрямив спину, гордо вздернула подбородок.