… Смотрел я фильм на похожую тему. Давно, ещё дома. Отложилось в памяти. После великой космической экспансии, давшей новые территории множеству недовольных с перенаселённых околоземных планет, около трёхсот лет назад образовалась Федерация. Из тех, кто побогаче. А дальше, как по писанному. Сильные отжали всё у слабых, подмяли под себя науку, межзвёздные перевозки. Множество новых миров оказались на обочине. Некоторые, удачно расположенные, кое-как сводили концы с концами за счёт обеспечения сырьём и продуктами новых хозяев космоса. Иные, как этот, в стороне от всего, оказались никому не нужны. Далеко до них и дорого.
Но на самотёк никто ничего не бросил. Пригодная для жилья точка в галактике — большая редкость и за каждой из них пристально следили. На всякий случай.
Методы несложные: держать потомков колонистов в полудиком состоянии, отрезая от передовых достижений, сплавляя им отживший свой век хлам под видом «гуманитарной помощи» и каждый раз намекая на сильный и страшный федеративный кулак. А что там творится на местах — да плевать всем. Лишь бы ядерными и нейтронными бомбами не развлекались, в остальном — воюйте на здоровье. Сокращайте поголовье.
Для особо непонятливых в каждом занюханном секторе всегда болталась парочка серьёзных крейсеров, готовых при необходимости точечно поставить раком расходившихся недовольных. Могли, наверное, и в радиоактивную пыль стереть, вплоть до морей и океанов. Возможности имеются. Однако в подобные крайности вроде бы пока никто не впадал. Те, кто бунтует, тоже знают про летающие крепости над головой…
— Конкретно в нашем случае, — продолжал Бо, — мы присутствуем при локальном конфликте двух стран — Розении и Нанды. Причина войны — экономическая. Месторождения редкоземельных металлов, расположенные в районе нашего маяка. По всеобщему договору с Федерацией статус маяка нейтрален, однако всегда найдётся идиот с ружьём, мечтающий отомстить зажравшимся гостям. Потому и эвакуируемся. Вечером прибудет челнок. Грузим в него блоки, пожитки, и на орбиту. Пусть без нас разбираются. Если что и испортят — им границы извне закроют и такой счёт выкатят, что аборигены только ахнут. Всё понятно?
— Так точно! — стоять на руках и носках ботинок надоело всем.
— Встать, — с нескрываемым сожалением вздохнул сержант. — Наряд! Оружие в оружейку. Охрану периметра поручим автоматике. Она, в отличие от вас, соображать умеет. Остальным — слушать господина инженера.
Невнятный человек, облизывая губы от скуки, бросил:
— Идите за мной…
С погрузкой еле успели. Железных коробок неподъёмного веса, продолговатых цилиндров непонятного нам назначения и прочих сумок с наваленными в них деталями и деталюшками, оказалось настолько много, что упрели все. По ощущениям — маяк разобрали, до винтика, причём дважды.
Носили тяжести молча, без обычных для молодых и здоровых парней сальных шуточек, заковыристых подколок. Будто неживые.
Объяснения этому я не нашёл, как ни размышлял, перенося очередную, бьющую острыми углами по ногам, ерундовину. Мрачно было. В головах, в душах. Нехорошо.
Одно успокаивало — исхитрился незаметно брюки сменить и полотенцем собственное произведение на полу вытереть. Выбросив вонючую тряпку в мусорник, вздохнул с облегчением. Увидел бы сержант — сгноил.
Успокаивало, но не бодрило.
Может, во всеобщей подавленности был виноват Бо, сосредоточенно проверявший каждую единицу груза, сверявший её со списком и непривычно переставший подбадривать подчинённых грозным порыкиванием.
Или гражданский, бесцветным голосом бормотавший при виде очередного солдатика: «Это возьми. Это. Вон из того угла…» В его словах отсутствовали паника со страхом, а вот уныния имелось в избытке.
Происходящее более всего напоминало начало похорон: все трутся у гроба без особой цели, все печальные.
Главное, нам никто ничего не объяснял.
Непонятный мне Дон Чжоу, рядовой из второго отделения, улучив момент, шёпотом спросил:
— Ты что-нибудь знаешь?
— О чём?
— О войне?
— Нет.
— О-хо-хо… — протянул он так, будто предвидел мой ответ чуть ли не с момента рождения.
Вот как у него это получается — скрестить обычных выдох и философию? Кто знает… Мутный субъект. Весь в себе. В кости не играет, ест исключительно по расписанию, говорит редко, невпопад. В личное время любит уединиться и в небо смотреть. День, ночь — ему без разницы. Уставится буркалами вверх, упрётся затылком в какую-нибудь стену и замирает истуканом.
Поначалу взвод, включая сержанта, напрягался от таких странностей, потом ничего, привыкли.
Общался я с ним мало, как, впрочем, и остальные. Всех это устраивало. Он не лез в наши забавы, мы не мешали Чжоу созерцать небеса.
Дон потопал вверх по лестнице за очередной порцией тяжестей, оставив меня в раздражённом недоумении. Зачем спрашивал? Я отдельного доступа к инфе не имею. Чин не тот. Для нагнетания? И без него внутри будто кошки скребут. Лучше бы помалкивал, как остальные, и ждал разъяснений от начальства.
Настроение стало дерьмовей некуда.